«Докажите», — сказал он.
И она не могла. Потому что доказательств не было. Потому что он оставлял следов. Потому что те, кто мог свидетельствовать, смотрели на неё спокойными глазами и говорили: «Я здесь по своей воле».
Она вернулась в кровать. Свет не включала. В темноте ей казалось, что она слышит его голос: «Вы боитесь, что мир сложнее, чем вас учили».
Нет. Она боялась, что он прав.
Утром она приехала в участок раньше обычного. Открыла сейф, достала папку с надписью «Обскура» — тонкую, почти пустую, позорную для её карьеры. Листы с выписками из налоговой, пустые запросы в архив, показания артистов, которые ничего не видели. Она перечитала их в десятый раз.
Ничего.
Ирвинг пришёл в девять. Увидел её за столом, удивился.
— Вы ночевали здесь?
— Нет. Приехала рано.
Он сел напротив, положил перед собой два стакана с кофе. Она взяла свой. Горький, горячий. Он смотрел на неё.
— Вы нашли что-то по цирку? — спросил он.
— Нет.
— Тогда почему вы здесь?
— Потому что я не могу закрыть это дело.
— Марина, — он вздохнул, — вы гоняетесь за тенью. У вас нет заявлений, нет свидетелей, нет улик. Вы сами сказали: документы в порядке, артисты работают добровольно.
— Они работают не добровольно. Их заставили.
— Как? — Ирвинг не насмехался, он спрашивал серьёзно. — Как их заставили, если они сами утверждают обратное? Вы видели признаки насилия? Синяки? Следы побоев?
Она молчала.
— Вы видели что-то, что можно предъявить суду? — продолжил он.
— Я видела девушку. Лилен. У неё под кожей была вплетена золотая нить.
— Золотая нить? — Ирвинг поднял бровь. — Это незаконно?
— Это... — она запнулась. — Это странно. Это неправильно.
— Марина, я вас уважаю, — сказал он. — Но вы выглядите как человек, который хочет найти преступление, чтобы оправдать свою одержимость. Дайте мне одну зацепку. Хотя бы одну.
Она смотрела на него. Вспоминала глаза Стража. Его голос: «Здесь я знаю, кто я». Спокойствие Эвелин. Её пустой взгляд, её точные движения. Никто из них не выглядел запуганным. Никто не просил о помощи. Это была самая страшная часть. Потому что, если они не чувствуют себя жертвами, кто она такая, чтобы решать за них?
— Я достану зацепку, — сказала она.
Ирвинг покачал головой, допил кофе, встал.
— Не сходите с ума, Вольская. Это приказ.
Он вышел.
Весь день она провела в архиве. Искала старые дела, связанные с «Обскурой» в других городах. Пропавшие без вести, неопознанные тела, заявления о насилии. Ничего. Цирк появлялся, собирал полные залы, исчезал. Ни одной жалобы. Ни одного заявления. Как будто его не существовало вовсе.
Она закрыла ноутбук, поехала в цирк.
Было уже темно, когда она подъехала к воротам. Дождь прекратился, но земля была мокрой, опилки хлюпали под ногами. Фургоны стояли с закрытыми дверями, из-под одного пробивался слабый свет. Она не пошла к шатру. Пошла на свет.
Дверь была приоткрыта. Она толкнула её и вошла.
Внутри сидели двое. Мавка и Жвачка. Между ними на низком столике стояла бутылка, из которой они пили по очереди. Увидев Вольскую, Жвачка оскалился — нарисованная улыбка смешалась с настоящей, и получилось страшно.
— О, гостья! — захрипел он. — Инспектор пришла арестовывать злодеев?
Мавка не подняла головы. Она чинила свой плащ из вороньих перьев, игла мелькала в пальцах.
— Я пришла поговорить, — сказала Вольская.
— О чём? — Жвачка прищурился. — О том, как мы тут мучаем бедных беззащитных зверушек?
— О том, почему вы здесь.
Он замер на секунду. Потом засмеялся — разорванным, гиениным смехом, от которого по спине побежали мурашки.
— Потому что здесь меня не выгонят! — выкрикнул он. — Потому что здесь я нужен! Там, снаружи, я был никем. Клоуном без работы, уродом без цирка. А здесь... здесь я — Жвачка! Артист! Со своей куклой! — Он дёрнул за поводок, который держал в руке. Из тени выступила Улыбка — девочка с пустым лицом, с нарисованной улыбкой, с глазами, которые ничего не видели. — Моя девочка! Она меня любит!
— Она не может любить, — сказала Вольская. — Она сломана.
— Все сломаны! — заорал Жвачка. — Вы тоже сломаны! Просто носите форму и думаете, что это чинит душу!
Мавка подняла голову. Посмотрела на Вольскую. Спокойно, устало.
— Идите отсюда, инспектор, — сказала она. — Вы ничего не добьётесь. Никто не даст показаний. Потому что некому давать. Мы все здесь, потому что выбрали это. И вы ничего не можете с этим сделать.