Вольская смотрела на них. На клоуна с горящими безумными глазами. На укротительницу ворон, которая говорила спокойно, как человек, сдавший все экзамены. На девочку-куклу, которая, может быть, уже никогда не станет человеком.
Она повернулась и вышла.
На улице она достала телефон. Набрала номер Ирвинга. Трубку подняли не сразу.
— Капитан, — сказала она. — Я хочу запросить ордер на обыск. У меня есть основания.
— Какие?
— Я их найду.
— Вольская...
— Я найду, — повторила она. — Дайте мне два дня.
Ирвинг молчал долго. Потом сказал:
— Два дня. И потом вы закрываете это дело.
Она сбросила звонок. Сунула телефон в карман.
Ключа больше не было. Она потеряла его где-то — в фургоне Жвачки, на мокрой земле, в грязи. Или, может быть, выбросила сама, сама не помня. Это не имело значения.
Она села в машину и уехала.
Завтра она начнёт сначала. Как всегда.
Глава 22. Обыск
Ордер она получила утром. Ирвинг подписал, не глядя ей в глаза.
— Два часа, Вольская. И вы — наблюдатель. Никакой самодеятельности.
Она кивнула, взяла бумагу, вышла. Напарник ждал в машине — молодой, старательный, с блокнотом наготове. Он не знал, зачем они едут в цирк, и она не объясняла.
Дорога заняла двадцать минут. Она смотрела на серое небо, на мокрые поля, на провода, уходящие в никуда. В зеркале заднего вида её лицо было чужим — бледным, с тенями под глазами, с губами, которые она забыла накрасить. Она не спала вторую ночь.
В цирке было тихо. Утро только начиналось, фургоны стояли с закрытыми дверями, опилки блестели от росы. Вольская вышла из машины, поправила кобуру. Напарник — за ней, чуть сзади, как положено.
Страж уже был на месте. Увидев их, не удивился. Кивнул, указал на шатёр.
— Хозяин ждёт.
Она вошла внутрь, и сразу воздух стал другим — плотным, тёплым, пахнущим старым деревом и чем-то сладковатым, неуловимым. Хозяин сидел в кресле у низкого столика. Перед ним горела керосиновая лампа — единственный свет в полумраке. Он читал книгу, старую, в кожаном переплёте, и не поднял головы, когда она вошла.
— Инспектор, — сказал он, переворачивая страницу. — Я знал, что вы вернётесь.
Она положила ордер на стол перед ним.
— Обыск. Территории, фургонов, всех помещений. У меня есть право.
Он закрыл книгу. Поднял на неё глаза — тёмные, спокойные, без тени удивления или тревоги.
— Пожалуйста, — сказал он. — Смотрите.
Она ждала сопротивления. Гнева. Хотя бы намёка на напряжение в плечах. Ничего. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на неё как на ребёнка, который играет в полицейского. Это бесило.
— Напарник осмотрит фургоны, — сказала она. — Я поговорю с вашими людьми.
— Как пожелаете.
Она вышла из шатра, не оглядываясь.
Первой была Мавка.
Она сидела у своего фургона на перевёрнутом ящике, перебирала вороньи перья. Пальцы у неё были длинные, с грязными ногтями, но двигались они быстро, почти незаметно. Рядом на присаде сидела крупная ворона. Она смотрела на Вольскую чёрным блестящим глазом, и в этом взгляде было что-то человеческое — оценивающее, спокойное.
— Мавка, — начала Вольская. — Вы здесь работаете добровольно?
Укротительница подняла голову. Глаза у неё были такие же чёрные, как у птицы.
— Давно, — ответила она. Голос хриплый, как у курящей.
— Кто вас нанял?
— Хозяин.
— Он объяснял вам условия?
— Объяснял.
— Какие?
Мавка отложила перья, посмотрела на Вольскую в упор.
— Инспектор, я здесь пятнадцать лет. Если бы меня держали против воли, я бы уже сбежала. Или умерла. Я жива. И работаю.
— Вы боитесь его?
Мавка усмехнулась — коротко, беззвучно.
— Я уважаю его. Это разные вещи.
Она отвернулась, взяла иглу, продолжила шить. Ворона каркнула — резко, насмешливо.
Вольская записала что-то в блокнот, хотя знала, что это бесполезно. И пошла дальше.
Страж сидел у входа в свой фургон. Нож он держал на коленях — не точил, просто положил ладони на рукоять. Увидев Вольскую, не встал.
— Инспектор, — кивнул он.
— Ещё раз спрошу. Ты здесь по своей воле?
— Да.
— Если бы я предложила тебе уйти прямо сейчас — ты ушёл бы?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Серые глаза, прозрачные, как вода. В них не было страха. Не было вызова. Было что-то другое — то, что она не могла назвать. Может быть, усталость.
— Нет, — сказал он.
— Почему?
Он не ответил. Только перевёл взгляд на нож.
— Мне нужно услышать ответ, — настаивала она.
— Вы его уже слышали, инспектор. И в прошлый раз. Ничего не изменилось.
Она сжала блокнот, развернулась и пошла дальше.
Вольская обошла почти всех. Серафина — гуттаперчевая акробатка — сидела у открытого манежа, скрутившись в позе, которую нормальный человек не мог бы удержать и минуты. Она не подняла головы, когда Вольская подошла, и отвечала односложно: «да», «нет», «не знаю». Её лицо было пустым, как у спящей, и только мускулы под кожей перекатывались, удерживая тело в немыслимом равновесии.