— Я не хочу это чувствовать, — прошептала она.
— Значит, хочешь. Иначе бы не чувствовала.
Он встал. Подошёл к двери. Повернул ключ в замке — не закрывая, а просто щёлкнув, напоминая о его существовании.
— Тебе нужно отдохнуть. Завтра продолжим.
Дверь закрылась. Тишина стала плотной, как смола.
Эвелин сидела, не двигаясь. Её пальцы сами нашли плечо — там, где сползала лямка. Провели по коже. Она поймала себя на том, что гладит это место. Как будто искала остатки того чувства — лёгкости, пустоты, освобождения.
«Ты больная, — сказала она себе. — Ты просто больная».
Но рука не убиралась.
Ночью она попыталась снова. Подползла к двери, вцепилась в ручку, дёрнула. Ничего. Крикнула — голос осел, превратился в хрип.
И тогда из-за двери донёсся шёпот. Сначала неразборчивый, потом — отчётливый.
— Эй, пташка... новая пташка...
Она замерла. Прижалась ухом к дереву.
— Он тебя кормит уже? Или только смотрит? Он любит сначала полюбоваться... — Голос сбился на приглушённый смешок, влажный, чавкающий. — Иногда с ложечки. Иногда с пола. А бывает... и вовсе не кормит. Говорит, портится материал. А из испорченного — только ящик для опилок. Да-да...
Эвелин отпрянула. Сердце колотилось где-то в горле. Шаркающие шаги удалялись, и вслед им — последнее:
— Пока, пташка. У меня для новеньких подарочки есть.
Она просидела в углу до утра. Не спала. Вслушивалась в стук собственных зубов.
Утром пришёл Аластер. Он выглядел отдохнувшим, свежим, в другой рубашке — белой, накрахмаленной.
Эвелин сидела на полу, прислонившись к стене. Глаза опухли, волосы слиплись. На щеке — грязная полоса от опилок.
Он посмотрел на неё. На пустой сундук. На царапины вокруг дверной ручки.
— Пол холодный. Негигиенично. И неэстетично, — констатировал он. — Я же просил оставаться в сундуке.
Она не ответила. Не могла. Горло сжалось от беззвучных рыданий.
— Я видел, как Жвачка кружил вокруг вагончика, — Аластер сделал шаг вперёд. — С ним лучше не дружить. Он не очень бережно относится к куклам. Они у него быстро ломаются. А я ценю целостность материала.
Он приблизился, навис над ней. От него пахло мылом, мятой и чем-то сладковатым, похожим на миндаль.
— Будь умницей. Не привлекай его внимание.
Эвелин подняла голову. В её взгляде не было вызова. Только усталая, стёртая покорность.
— Умойся, — сказал он, кивнув на таз с водой, который она так и не смогла использовать прошлой ночью. — Слёзы оставляют разводы. Портят картину.
Она встала. Ноги дрожали. Сделала шаг, другой. Остановилась перед медным тазом. Пальцы не слушались — вода вытекала сквозь них, как сквозь решето.
Аластер бесшумно встал за спиной. Ладони легли на её плечи. Тёплые. Тяжёлые.
— Тише, — прошептал он, губы почти коснулись виска. — Ты не понимаешь языка своего тела. Содрогание — это молитва. Просто обращённая в никуда.
Его руки скользнули по её рукам, обхватили запястья. Мягко, но неотвратимо поднесли их к воде.
— Позволь мне быть переводчиком.
Он опустил её ладони в таз. Сам зачерпнул воду, поднёс к её лицу. Провёл мокрыми пальцами по щекам — смывая грязь, слёзы, следы ночного ужаса.
Эвелин не сопротивлялась. Стояла, как кукла, позволяя себя умывать.
— Страх и наслаждение — всего лишь две ноты в одной октаве, — сказал он, вытирая её лицо белым полотенцем. — Со временем ты научишься их различать.
Он отступил. Положил полотенце на край стола.
— На сегодня достаточно. Ты позволила страху коснуться тебя и не разлетелась на осколки. Это прогресс.
Он направился к двери, но на пороге обернулся.
— Спи, Эвелин. Пусть твои сны будут полны тишины. Завтра продолжим.
Дверь закрылась. Щелчок замка.
Она стояла у таза, глядя в мутную воду. На плече всё ещё горело место его губ. Там, где он поцеловал её прошлой ночью. Поцелуй — не насилие. Собственнический жест. Клеймо.
Эвелин подняла руку, коснулась этого места.
«Почему я не отшатнулась?»
Потому что в тот миг — в тот короткий, грязный миг — она почувствовала не только страх. Она почувствовала, что её видят. Впервые за много дней. Не как будущую художницу, не как дочь, не как подругу. Как нечто единственное. Как материал. Как скульптуру.
Она провела пальцами по влажной щеке.
«Мне это не нравится. Мне это не может нравиться».
Но тело помнило тепло его ладоней лучше, чем холод одиночества.
Глава 4. Жвачка
Скрежет металла о металл был единственным звуком, который она контролировала.
Эвелин сидела на корточках перед дверью, вжавшись спиной в стену. В потной ладони — шпилька, согнутая почти пополам. Она работала вслепую, кончиком нащупывая внутренности замка. Каждый нерв выл от напряжения.