Он вёл её сам, а не провожал взглядом.
— Хозяин ждёт, — сказал, открывая дверь.
Внутри было тесно. Не так, как в ателье, где хаос подчинялся порядку. Здесь пахло кожей, старым деревом и чем-то ещё — дымом, вином, воском. На стенах висели карты, а не инструменты. На столе — бутылка и две тарелки. Хозяин сидел в кресле, не вставая.
— Вы пришли, — сказал он. Не вопрос. Констатация.
— Вы прислали сообщение.
— Я пригласил. Не приказал.
Она села напротив. Расстояние между ними было меньше, чем в шатре. Стол узкий, и их руки почти касались, если тянуться к хлебу.
— Зачем я здесь? — спросила она.
— Поужинать.
— Вы в курсе, что подкуп должностного лица — статья?
— Это не подкуп. Это ужин. Я не прошу вас закрыть дело. Я не прошу вас ничего. Я просто пригласил.
Он налил вино в её бокал. Она не пила. Он поднял свой, сделал глоток. Ждал.
— Вы убили человека? — спросила она.
— Задавали этот вопрос.
— Вы не ответили.
Он поставил бокал, посмотрел на неё. В полумраке его лицо было высечено из камня — морщины у глаз, жёсткая линия подбородка.
— Я давал людям умереть, — сказал он. — Это не одно и то же.
— Разве?
— Смерть, которую даёшь, — милосердие. Смерть, которую берёшь, — убийство. Я никого не беру. Я только предлагаю. Они выбирают.
— Вы манипулируете. Ломаете волю. Заставляете их думать, что выбора нет.
— У вас есть выбор, Марина. Вы здесь, не потому что я заставил. Вы здесь, потому что сами захотели.
Она молчала. Потому что он был прав.
Он подвинул к ней тарелку — мясо, овощи, что-то ещё, от чего пахло травами. Она не притронулась.
— Ешьте, — сказал он. — Голодный детектив — плохой детектив.
Она усмехнулась — невольно, одними губами.
— А сытый — продажный.
— Тогда ешьте из принципа. Чтобы я не подумал, что вы взяли ужин в долг.
Она взяла вилку. Мясо было мягким, почти таяло на языке. Она не ела нормально уже два дня — не могла, не хотела. Сейчас жевала механически, чувствуя вкус, но не наслаждение.
— Вы боитесь, — сказал он.
— Нет.
— Врёте. И это хорошо. Если бы вы не боялись, вы были бы глупой. А вы не глупая.
— Откуда вы знаете?
— Я читал ваше дело. — Он откинулся на спинку. — Вы раскрыли тройное убийство в Детройте, когда вам было двадцать шесть. Одиночку с двумя пистолетами, без подстраховки. Вы не боитесь смерти, Марина. Вы боитесь потерять контроль.
Его слова попали в цель. Она почувковала, как напряглись мышцы живота.
— Это называется профилирование, — сказала она. — Все следователи это умеют.
— Вы умеете лучше. Но сейчас не следователь. Просто женщина, которая сидит в фургоне с мужчиной, которого должна арестовать.
— Я ещё не решила, должна ли.
Он наклонился вперёд, и его тень упала на стол.
— В этом и есть проблема, Марина. Вы не знаете, должна ли. Потому что если бы знали — уже бы арестовали. Или ушли. Вы здесь, потому что не можете сделать ни то, ни другое.
Она смотрела на него. В полумраке его глаза казались чёрными, но когда свет лампы падал под нужным углом, она видела — тёмный янтарь, почти прозрачный.
— Вы опасный человек, — сказала она.
— Вы уже говорили.
— Это правда.
— Тогда почему вы не уходите?
Она не ответила. Потому что не знала.
Он потянулся к её руке. Медленно, давая ей время отодвинуться. Она не отодвинулась. Его пальцы легли на её запястье — тёплые, сухие, с чёткими суставами. Он не сжимал. Просто держал.
— Что вы делаете? — спросила она.
— Просто касаюсь, — ответил он. — Ничего больше.
Она смотрела на его руку. На шрамы, на крупные пальцы. Дышала ровно, но сердце стучало быстрее.
— Вы дрожите, — заметил он.
— Холодно.
Он улыбнулся — одними уголками губ.
— Врёте.
Она не убрала руку.
Он провёл большим пальцем по внутренней стороне её запястья — там, где бился пульс. Медленно, почти невесомо. Кожа горела.
— Я не переступлю черту, — сказал он. — Не сегодня. Вы не готовы.
— А вы откуда знаете, что я готова или нет?
— Потому что вы всё ещё смотрите на дверь.
Она не смотрела. Но он был прав — взгляд то и дело скользил к выходу.
Она медленно выдохнула.
— Мне пора, — сказала она.
Она сделала движение, чтобы встать. Подалась вперёд, оттолкнулась от стола. И тогда он накрыл её руку своей — не грубо, но твёрдо. Не дал подняться.
Она замерла на полпути: ни сидя, ни стоя. Неловкое, незавершённое положение, в котором её тело оказалось заложником его воли.
— Я не закончил, — сказал он.
— А я закончила, — ответила она, и голос дрогнул. — Отпустите.