Всю дорогу домой она чувствовала его пальцы на своей шее. На губах. На запястьях.
Он не поцеловал её.
И она не знала, жалеет ли об этом. Или благодарна.
Глава 24. Что же это за чувство?
Вода была почти обжигающей. Вольская стояла под душем, прикрыв глаза, и чувствовала, как струи бьют по лицу, по шее, по груди. Горячие, тяжёлые. Она повернулась, подставляя спину. Вода стекала по позвоночнику, по ягодицам, по задней поверхности бёдер. Пар клубился, оседал на кафеле, на стеклянной дверце, запотевал зеркало.
Она провела ладонями по мокрой коже. От плеч — вниз, по груди. Соски затвердели — не от холода, от воды, от самого прикосновения. Она задержала пальцы на них на секунду дольше, чем нужно, и тут же убрала, будто поймала себя за чем-то неприличным. Ладони скользнули по животу — плоскому, бледному, с тонкой линией тёмных волос ниже пупка. Дальше, между бёдер. Она не стала трогать. Только провела по внутренней стороне бедра, чувствуя, как вода смывает остатки мыльной пены.
Она выключила воду. Тишина ударила в уши — только капли падали с крана, с её пальцев, с кончиков волос. Она отодвинула дверцу, вышла. Пол под ногами был холодным, плитка липла к мокрым ступням. Взяла полотенце, но не стала вытираться. Просто постояла, глядя в запотевшее зеркало на размытый силуэт. Своё тело: бледное, мокрое, с тёмными кругами под глазами, с тенью между бёдер, с сосками, которые всё ещё были твёрдыми. Капли воды стекали по ключицам, по груди, собирались в ложбинке, стекали дальше по животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног. Она смотрела на себя и не узнавала. Не потому что изменилась. Потому что не смотрела на себя так — голую, расслабленную, беззащитную — уже очень давно.
Она повесила полотенце обратно. Прошла в коридор. Голая. Мокрая. У себя дома. Свет на кухне горел — она оставила лампу над раковиной. Шла туда за стаканом воды.
И тогда услышала голос.
— Ты всегда ходишь голой после душа?
Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, тяжело, часто. Она узнала этот голос за долю секунды — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.
Он сидел за её столом, на её стуле, положив локти на её столешницу. Белая рубашка была расстёгнута на три пуговицы — видна грудь, ключицы. Рукава закатаны до локтей. Тёмные волосы зачёсаны назад, но несколько прядей выбились, падали на лоб. Он не улыбался. Не насмехался. Просто смотрел на неё. В упор.
Она не прикрылась. Не вскрикнула. Не спросила «как ты вошёл», потому что это было бесполезно. Стояла в трёх шагах от него, голая, мокрая, и чувствовала, как вода стекает по её ногам, собирается в лужицу на полу. Капля повисла на соске. Она не стряхнула. Он заметил. Его взгляд скользнул туда — и задержался.
Она не знала, что делать. Бежать в спальню за халатом? Упасть на пол, закрыться руками? Ударить его?
— Ты не вытерлась, — сказал он. — Хотела, чтобы я увидел?
— Я не знала, что ты здесь, — ответила она. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. Не от страха.
— Знала, — сказал он. — Ты знала. Иначе надела бы халат. Или хотя бы полотенце.
Он встал. Она не отступила. Смотрела, как он подходит. Белая рубашка — она видела его грудь, его живот, ремень брюк. Он остановился в шаге. Теперь она чувствовала его запах — табак, дождь, кожа. И жар, который исходил от его тела.
— Я слышал, как ты мылась, — сказал он. — Вода шумела. Ты пела? Нет, ты не пела. Ты дышала. Я слышал твоё дыхание через стену.
— Ты был в моей квартире, пока я была в душе.
— Да.
— Это незаконно.
— Это правда.
Он поднял руку. Она следила за ней. Кончики его пальцев коснулись её плеча. Влажного, холодного. Он провёл по коже, собирая капли. Вниз, по груди. Она замерла. Его палец остановился на соске. Дотронулся.
Она вздрогнула. Тело отозвалось — быстрее, чем разум успел приказать не реагировать.
— Ты замёрзла, — сказал он.
— Я была в душе, — повторила она. Глупо.
— Это не ответ.
Она хотела что-то сказать — приказать ему уйти, напомнить, кто она, пригрозить пистолетом, который лежал в спальне, в тумбочке. Но его пальцы уже скользнули с её плеча на грудь, и слова застряли в горле.
Он взял её грудь в ладонь. Не грубо. Просто положил, чувствуя тяжесть, тепло, влагу. Большой палец провёл по соску, и он затвердел — мгновенно, болезненно, почти до боли. Она вздрогнула. И ударила его по руке.
— Не трогай, — сказала она. Голос дрожал.
Он убрал руку. На секунду. Потом взял её лицо в ладони и поцеловал. Жёстко, глубоко. Она упёрлась руками в его грудь, попыталась оттолкнуть. Он не сдвинулся. Её пальцы вцепились в его рубашку — не чтобы оттолкнуть, а чтобы не упасть.