Но по ночам она просыпалась. В темноте квартиры, где он больше не появлялся, но его запах — табак, кожа, дождь — въелся в подушку. Она поменяла постельное бельё дважды. Бесполезно.
На четвёртый день он пришёл сам.
Кабинет был пуст — Ирвинг уехал на выезд, Картер обедал. Вольская сидела за столом, печатала отчёт по другому делу, когда дверь открылась без стука.
Он вошёл в чёрном плаще, без шляпы. Снял его, повесил на вешалку у входа — жест собственника, будто здесь его дом. Под плащом оказался тёмно-серый костюм, белая рубашка без галстука. Он выглядел так, будто пришёл на деловую встречу. Или на свидание.
— Дверь была открыта, — сказал он, садясь на стул напротив, без приглашения. — Я не стал дожидаться приёма.
— Я бы тебя не впустила, — ответила она, не отрывая глаз от экрана.
Он положил на стол кожаный портфель — старый, потёртый, с медными застёжками. Откинулся на спинку, сложил руки на груди. Молчал. Его молчание было тяжелее любых слов.
Вольская допечатала предложение, сохранила документ, закрыла ноутбук. Только тогда подняла глаза.
— Что тебе нужно?
— Поговорить.
— Мы уже говорили.
— Нет, — он покачал головой. — Тогда мы занимались другим. Сейчас я хочу поговорить.
Она смотрела на него. Тени под глазами — у него тоже. Спал не лучше, чем она. Или спал хорошо, но его бессонница была другой природы. Ей не хотелось думать о том, что у него может быть причина не спать, кроме неё.
— Я не буду писать рапорт, — сказала она. — Не жди.
— Я и не жду.
— Тогда что?
Он открыл портфель, достал тонкую папку, положил перед ней. На обложке — её имя. Марина Вольская. Больше ничего.
— Открой.
Она не тронула папку.
— Что это?
— Твоё досье. Не секретное — то, что я смог собрать сам. Твоё прошлое. Твои дела. Твоя мать, твой бывший муж, твой первый выстрел на поражение. Я знаю о тебе больше, чем твой капитан. Может быть, больше, чем ты сама.
— Ты угрожаешь?
— Я показываю факты. — Он положил ладонь на папку, прижал к столу. — Ты не закроешь дело, потому что не можешь. Не потому что я тебя шантажирую — потому что дело чисто. Мы оба это знаем.
— Дело не чисто, — сказала она. — Я просто не нашла доказательства.
— Их нет. — Он убрал руку. — Ты искала. Я видел. Ты копала глубже, чем кто-либо до тебя. И ничего не нашла. Потому что нечего находить.
— А сломанные люди, которые называют себя добровольцами?
— Ты говоришь о Жвачке? О Мавке? О Страже? — Он усмехнулся. — Спроси у них. Они ответят то же, что и всегда. Я не держу их силой. Я дал им место, где они нужны. Это больше, чем их семьи, их работа, их государство дали им когда-либо.
— Ты переписываешь им мозги.
— Я предлагаю выбор. А выбор, Марина, всегда имеет цену. Ты это знаешь лучше других.
Она замолчала. Потому что он попал в точку. Она знала. Каждый её выбор — уйти от мужа, остаться в полиции после того выстрела, не рожать детей, не заводить собаку, не впускать никого в свою квартиру — имел цену. И она платила. Каждый день.
— Зачем ты пришёл? — повторила она. Теперь тише.
Он наклонился вперёд, локти на стол, лицо близко. Она чувствовала его дыхание — мятное, свежее. Он брился сегодня. Пахло одеколоном с нотками бергамота. Дорогой. Не цирковой.
— Я хочу предложить тебе пари, — сказал он.
— Какое?
Он вытащил из портфеля второй документ. Лист бумаги, исписанный его крупным, нервным почерком — не таким, как у Аластера, не каллиграфическим, а рубленым, прямым. Рука человека, который привык писать мало, но метко.
— Ты продолжаешь расследование. Честно. Без ордеров, которые ты не можешь обосновать. Без обысков, которые только злят моих людей. Ты ищешь. А я не мешаю. Если найдёшь реальное преступление — я сдаюсь сам. Привожу адвоката, подписываю признание. Всё по закону.
— А если не найду?
— Ты закрываешь дело. Навсегда. И уходишь.
Она усмехнулась.
— Ухожу — куда? В отставку?
— Из моего поля зрения. И я из твоего.
Она посмотрела на него. Его лицо было серьёзным. Ни тени улыбки. Он не шутил.
— Ты предлагаешь мне пари, в котором я не могу выиграть, — сказала она. — Потому что доказательств нет. Ты сам это сказал.
— Я сказал, что их нет сейчас. Возможно, ты найдёшь. Ты — лучший следователь в своём участке. Ирвинг не ошибается в людях.
— Ты говорил с Ирвингом?
— Мы говорили. О тебе. Он высокого мнения.
Вольская почувствовала, как кровь прилила к лицу. Сначала — гнев. Потом — холод. Если Ирвинг уже в курсе… Но нет, Ирвинг не стал бы молчать. Ирвинг скорее арестовал бы этого человека на месте, чем обсуждал с ним её карьеру.
— Ты блефуешь, — сказала она.