Скр-р-р-скребь.
Глухо. Монотонно. Бесполезно.
Она слишком сильно нажала. Металл хрустнул — и половинка шпильки осталась в пальцах. Вторая — навсегда в механизме. Короткий щелчок, словно замок рассмеялся.
Эвелин отползла. Спина ударилась о ножку стола. Дыхание вылетело вместе с последней надеждой.
И тогда — шаги. Ровные. Мерные. Ключ повернулся с той стороны.
Она замерла, судорожно сжимая в кармане обломок. Дверь открылась. На пороге стоял Аластер. Его взгляд скользнул к замочной скважине — и кровь в её жилах превратилась в лёд.
Он знал.
Он опустился на корточки перед ней. Эвелин отшатнулась, но некуда — спина упёрлась в дерево.
— Напрасный труд, — его голос был мягким, почти ласковым. Пальцы легко разжали её закостеневшую хватку, забрали обломок. — Мне льстит твоя решимость.
Потом он достал из кармана свёрток. Развернул ткань. Серебряный соловей на тонкой цепочке.
Эвелин узнала его. Свою подвеску. Ту, что носила с пятнадцати лет.
— Ты сегодня выглядишь иначе, — он застегивал цепочку у неё на шее, пальцы касались кожи. — Сильнее.
Она не верила ни одному слову. Но тело — предательское тело — ответило. Щёки вспыхнули.
— Не пытайся больше уйти, — его палец коснулся соловья, прижал металл к грудине. — Это разбивает мне сердце.
Он чувствовал её пульс. Частый, птичий.
— Давай договоримся.
Его колени прижались к её бёдрам. Он наклонился, губы почти коснулись уха.
— Ты слышишь, как стучит твоё сердце? — его рука скользнула с подвески на шею, большой палец провёл по сонной артерии. — Это самая честная музыка. Я мог бы слушать её часами.
Она не могла дышать. Не от страха — от его близости, от тепла, от запаха мяты и металла.
— Ты боишься, — прошептал он. — И возбуждена. Прекрасное, дикое сочетание. Не прячь его.
Его другая рука убрала прядь волос с её лица.
— Правила, Эвелин. Всего два.
Его губы коснулись её шеи, чуть ниже челюсти. Лёгкий поцелуй — и мурашки побежали по спине.
— Первое. Ты говоришь только когда я разрешаю. Твои слова принадлежат мне.
Он переместился ниже, туда, где пульсировала кровь.
— Второе. Ты смотришь только на меня. Все остальные взгляды — пустота.
Его язык скользнул по коже. Солёный вкус её страха.
— Теперь попроси меня.
Она молчала. Не могла выдавить ни звука.
— Ты можешь попросить меня уйти, — его голос — шёлк и яд. — И я оставлю тебя одну в этой тишине. Или остаться.
Она зажмурилась. Слёзы выдавились из-под век.
— Попроси о еде. О воде. Об одеяле. — Его губы скользнули к углу её рта. — Но это так... обычно. А я знаю, что в тебе есть нечто большее.
Его рука легла на её талию. Ладонь обжигала через ткань платья.
— Попроси меня коснуться тебя. Там, где кожа ещё помнит жар моего дыхания. Или в новом месте.
Пальцы поползли вверх, остановились в сантиметре от груди. Её тело напряглось в ожидании.
— Попроси, и я научу тебя чувствовать по-настоящему. Не как испуганная девочка. Как женщина.
— Отпустите, — выдавила она. Голос сломался. — Пожалуйста.
Он рассмеялся. Низко, бархатно. Снисходительно.
— Моя глупенькая пташка. Ты всё ещё там, где «пожалуйста» что-то значит?
Костяшками пальцев провёл по её щеке. Почти нежно.
— Я не держу тебя. Я храню. Как редкую бабочку под стеклом. Выпустить её в грозу — убить.
Его пальцы сжали подбородок, заставили смотреть в глаза.
— Проси о том, что имеет значение в моём мире. Например, о моей благосклонности.
Он взял её руку, прижал губами к ладони. Чувствуя пульс. Затем начал целовать запястье, внутреннюю сторону руки, поднимаясь всё выше. Медленно. Неотвратимо.
— Ты чувствуешь? — его голос вибрировал на её коже. — Это тоже боль. Но не та, от которой хочется кричать. Та, от которой хочется плакать — от переизбытка жизни.
Он достиг внутреннего сгиба локтя. Язык скользнул по гиперчувствительной впадине. Её тело выгнулось. Она издала звук — не то стон, не то всхлип.
И тогда — зубы.
Нежно — нет. С холодной, отмеренной силой. Он укусил её за внутреннюю сторону локтя. Не разрывая кожу, но оставляя глубокий, пульсирующий след.
Эвелин ахнула, дёрнулась. Его рука, сжимавшая запястье, была железной.
Он отстранился. Посмотрел на свою работу.
— Автограф, — его голос снова стал бархатным. Он провёл пальцем по краю укуса, и она вздрогнула от острой боли. — Чтобы ты помнила. Обещание о боли, которую я могу отнять и даровать, — одно.
— Теперь попроси, — повторил он. Губы в сантиметре от её губ. Воздух трещал.