— Ты слишком самоуверен.
Он повернулся к ней, и солнце ударило ему в лицо, высветив морщины у глаз, жёсткую линию подбородка.
— Я не самоуверен, Марина. Я знаю, что построил. Ты можешь изучать его сколько угодно. Оно не рухнет.
Она допила чай, поставила чашку на траву.
— Тогда начинаем.
Первым был Страж.
Он сидел на своём обычном месте — у входа в шатёр, чистил нож. Увидев Вольскую, убрал лезвие в ножны.
— Инспектор, — кивнул он.
— Я задам тебе несколько вопросов. Ты можешь не отвечать, но я запишу.
— Спрашивайте.
Она включила диктофон, назвала дату, время, свои данные.
— Твоё настоящее имя?
— Я не помню.
— Как ты попал в цирк?
— Меня привёз Аластер.
— Добровольно?
Страж помолчал. Его лицо, обычно непроницаемое, на секунду дрогнуло.
— Нет, — сказал он. — Сначала нет. Я был пленником.
Вольская почувствовала, как сердце пропустило удар.
— Тебя держали против воли?
— Да. Первое время.
— Что изменилось?
Он посмотрел на свои руки. Крупные, в шрамах. Руки убийцы. Или солдата.
— Я понял, что снаружи мне некуда идти. Моя семья… то, что от неё осталось… не ждало меня. А здесь я стал нужен.
— Тебе промыли мозги.
— Мне дали цель, — возразил он. — Это разные вещи.
Вольская выключила диктофон.
— Если бы я предложила тебе уйти прямо сейчас, в машину, в безопасное место — ты бы пошёл?
Он посмотрел ей в глаза. Спокойно, без вызова.
— Нет, инспектор. Потому что то место, которое вы называете безопасным, для меня — тюрьма. А здесь — дом.
Она записала показания, хотя знала: в суде они ничего не стоят. «Добровольное показание» человека, который не может назвать своего имени. Он мог быть кем угодно — беглым преступником, пропавшим без вести, чьё лицо изменили до неузнаваемости.
Она пошла дальше.
Мавка говорила мало. Её ответы были односложными, вороньи глаза смотрели мимо, поверх плеча, в небо. Она пришла в цирк пятнадцать лет назад, сбежав из дома, где её били. Здесь её научили работать с птицами. Сначала было страшно, потом привыкла. Никто её не держит. Никто не бьёт. Она может уйти в любой момент. Не уходит.
— Почему? — спросила Вольская.
Мавка перевела взгляд на неё. Чёрные глаза, влажные, как у птицы.
— Потому что здесь я — Мавка. А там — никто.
Вольская записала. И пошла к следующему фургону.
Серафина лежала в гамаке, скрутившись в позе, которая у обычного человека вызвала бы вывих. Её лицо было пустым, но не от страха — от опиумной настойки, которую Аластер добавлял ей в чай. Вольская знала это, но не могла доказать.
— Ты счастлива? — спросила она.
Серафина улыбнулась — медленно, будто вспоминая, как это делается.
— Да, — сказала она. — Я не чувствую боли.
— Ты не чувствуешь ничего.
— Это и есть счастье, инспектор. Тишина внутри.
Вольская выключила диктофон. Серафина уже смотрела в потолок, перебирая пальцами в воздухе, будто играла на невидимой арфе.
К Жвачке она зашла последним. Потому что боялась его. Не физической угрозы — того, что увидит в его глазах то, что не сможет забыть.
Он сидел в своём фургоне, обняв Улыбку. Девочка с нарисованной улыбкой покачивалась, как маятник, её глаза были открыты, но не видели.
— Инспектор пришла играть? — прохрипел Жвачка.
— Я пришла задать вопросы.
— А я пришёл давать ответы. Но только честные. Вы любите честность?
— Люблю.
— Тогда спросите меня, почему я здесь.
— Почему ты здесь?
Он засмеялся — тем смехом, от которого по коже бежали мурашки.
— Потому что в городе меня посадили бы в психушку. Или в тюрьму. Я опасный. Я знаю. Я кусаюсь, ломаю игрушки, пугаю детей. А здесь я — артист! Звезда! У меня есть своя кукла, своя роль, свои зрители. Здесь я не больной. Я — Жвачка.
Он говорил это с гордостью. Настоящей, неподдельной.
— А она? — Вольская кивнула на Улыбку.
— Моя дочка! — он прижал девочку к себе. — Она меня любит. Спросите её сами.
Улыбка молчала. Её глаза смотрели в пустоту.
— Спросите, — повторил Жвачка, и в голосе появились стальные нотки. — Она ответит.
— Улыбка, — сказала Вольская, — ты счастлива здесь?
Девочка медленно повернула голову. Нарисованная улыбка не двигалась, но её настоящие губы дрогнули.
— Да, — сказала она. Тоненьким, механическим голосом. — Папа меня любит.
Вольская вышла. В коридоре между фургонами она остановилась, прижалась лбом к холодной стене. Её тошнило. Но не от Жвачки. От себя. Потому что она не могла спасти Улыбку. Девочка не просила о спасении.
Аластер встретил её у ателье. В белых перчатках, свежевыбритый, с чашкой чая в руке. Он выглядел так, будто только что вернулся с прогулки.