— Инспектор, — кивнул он. — Как успехи? Нашли преступление?
— Пока нет.
— И не найдёте. — Он отпил чай, посмотрел на неё поверх чашки. — Но вы не сдаётесь. Это похвально.
— Я хочу поговорить с Лилен.
— Она занята.
— Сейчас.
Аластер вздохнул — театрально, будто играл роль снисходительного учителя.
— Хорошо. Но без записывающих устройств. Она пугливая.
Эвелин сидела в углу ателье, перебирала серебряные иглы. Увидев Вольскую, подняла голову. Её глаза были пусты, но пустота была другой — не как у Серафимы, не как у Улыбки. В ней чувствовалась сила. Контроль.
— Лилен, — сказала Вольская, — я хочу спросить тебя о том, что с тобой сделали.
— Со мной ничего не сделали, — ответила Эвелин. — Я сделала это сама.
— Золотую нить? Под кожей?
— Да.
— Зачем?
Эвелин посмотрела на Аластера. Тот стоял у двери, скрестив руки, и наблюдал. Она перевела взгляд обратно на Вольскую.
— Чтобы чувствовать больше, чем чувствуют другие. Страх. Боль. Ложь. Это оружие.
— Оружие против кого?
— Против тех, кто хочет меня сломать.
Вольская молчала. В словах Лилен не было страха. Не было сомнения. Была уверенность человека, который всё решил.
— Если бы я предложила тебе уйти, — сказала Вольская, — ты бы ушла?
— Нет.
— Почему?
Эвелин медленно встала. Подошла к Вольской. Они оказались лицом к лицу — две женщины, разделённые стеклом, которого никто не видел.
— Потому что вы, инспектор, ищете правду снаружи. А я нашла её внутри. И не отдам никому.
Она вернулась на своё место, взяла иглу, продолжила работу.
Вольская вышла из ателье. Аластер шёл за ней, не отставая.
— Ну что, инспектор? — спросил он. — Убедились?
— В чём?
— В том, что никто не хочет уходить. Никто не жалуется. Никто не просит о помощи.
— Это ничего не значит.
— Это значит всё. Вы гоняетесь за тенью. И проигрываете время.
Она остановилась, повернулась к нему.
— А что, если я найду то, что вы прячете?
— Мы ничего не прячем. — Он наклонился ближе, почти коснулся губами её уха. — Мы просто живём по своим правилам. Как и вы. Разница только в том, что вы до сих пор не поняли — вам здесь нравится.
Она отшатнулась.
— Вы ошибаетесь.
— Проверьте. Приезжайте завтра. Послезавтра. Через месяц. Ваше лицо будет другим. Я знаю.
Он развернулся и ушёл в ателье, закрыв за собой дверь.
К вечеру Вольская вернулась в сад. Хозяин сидел на скамье, читал книгу. Увидев её, отложил.
— Устала? — спросил он.
— Нет.
— Врёшь.
Она села рядом. На этот раз ближе. Расстояние между ними сократилось до ладони.
— Твои люди… они действительно не хотят уходить.
— Я же говорил.
— Но это неправильно. Не может быть, чтобы все они были счастливы в этом… в этом цирке уродов.
Он усмехнулся.
— А что такое «правильно», Марина? Жить в съёмной квартире, работать с девяти до шести, пить по выходным и ждать пенсии? Это правильно?
— Это нормально.
— Для кого? Для вас? Для них? — Он кивнул в сторону фургонов. — Мои люди были никем. Я дал им имена. Я дал им роли. Я дал им дом. Это неправильно?
Она молчала.
Он протянул руку, коснулся её пальцев. Она не отдёрнула.
— Ты ищешь преступление там, где его нет, — сказал он тихо. — Потому что не можешь принять, что мир сложнее, чем тебя учили. Что счастье бывает разным. Что боль может быть лекарством.
— Ты оправдываешь жестокость.
— Я оправдываю выбор. Твой выбор — быть здесь. Прямо сейчас.
Она сжала его пальцы в ответ. Сама. Не думая.
— Я не сдамся, — сказала она.
— Я и не прошу. Просто будь здесь. Со мной.
Они сидели в саду, пока не стемнело. Ничего не говорили. Только держались за руки.
Его пальцы были тёплыми, сухими, с чёткими суставами. Он не сжимал — просто держал, как держат хрупкую вещь, которую боишься раздавить. Вольская смотрела на их соединённые руки и думала о том, как странно это выглядит со стороны. Полицейский и преступник. Жертва и палач. Или уже не так?
Он пошевелился. Медленно, без резкости. Его правая рука соскользнула с её пальцев, но не ушла далеко — легла на её левое бедро, чуть выше колена. Не на внутреннюю сторону, не между ног — просто на бедро, через ткань брюк. Тепло ладони проступило сквозь ткань.
— Ты напряжена, — сказал он тихо.
— Я всегда напряжена, когда ты рядом.
— Это хорошо. Значит, ты живая.
Его пальцы чуть сжались — не больно, утвердительно. Большой палец медленно провёл по внешней стороне бедра, вверх-вниз, не поднимаясь выше талии. Успокаивающее движение. Или дразнящее — она не могла решить.
Вольская не отодвинулась. Не убрала его руку. Сидела, глядя прямо перед собой, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Ей хотелось сказать что-то колкое, восстановить дистанцию. Но слова не шли.