Он начал двигаться. Глубоко. Размеренно. Каждое движение — новая волна жгучего, разрывающего ощущения. Она зажмурилась, пытаясь сбежать в темноту за веками.
— Я же сказал — смотри на меня, — его пальцы сжали её подбородок, заставляя открыть глаза. — Хочу видеть, как в твоих глазах гаснет последний огонёк той девочки. Как рождается новая.
Он ускорился. Движения стали увереннее, властнее, наполняя её собой до самых краёв. Он наблюдал, как дрожат её губы, как слёзы текут по вискам, как она пытается сдержать стон, прикусывая губу до крови.
— Не сдерживайся, — прошипел он. Его лицо — в дюйме от её лица. Дыхание с запахом мяты и чего-то тёмного смешалось с её прерывистыми всхлипами. — Мне нравится этот звук. Звук твоего разрушения. Он музыкален.
Он одной рукой откинул её голову назад, обнажая горло, и впился губами в шею — в то же место, что и раньше. Заставляя её снова ахнуть от смешения боли и того странного, предательского ощущения.
— Ты даже не представляешь, как это для меня редкость, — его голос прерывался в такт движениям, но оставался осознанным, лекторским. — Найти нечто подлинное. Неиспорченное. И сделать это своим. Целиком. Так глубоко, как никто и никогда.
Ритм стал жёстче, глубже. Вышибал из неё последние остатки воздуха. Она лежала под ним, разбитая, опустошённая. Тело больше не принадлежало ей. Оно было инструментом, глиной, которую он месил с жестоким мастерством.
Он издал низкий, сдавленный стон. Пальцы впились в её бёдра. На мгновение замер, изливая в неё свою холодную, липкую сущность. Ставя последнюю точку в акте владения.
Тишина. Только её прерывистые, беззвучные рыдания и его ровное дыхание.
Но он не ушёл.
Его тяжесть по-прежнему пригвождала её к полу. Пока тело цепенело от шока и боли, он снова начал двигаться. Медленно, почти лениво. С той же неумолимой глубиной.
Эвелин ахнула — свежая волна боли и унижения смешалась с остатками предыдущей.
— Тс-с-с, — он прошипел, наклонившись к её уху, губы коснулись раковины. Движения не прекращались. Ритмичные. Властные. — Мы ещё не закончили. Ты нарушила правило. Помнишь? «Прекратите».
Он вёл себя так, будто читал лекцию. А тело методично довершало развращение.
— Но я милосерден. Я дам тебе шанс искупить вину. — Его рука скользнула с её бедра на живот, ладонь легла плашмя, ощупывая свою собственность изнутри. — Скажи мне... Скажи, что тебе понравилось.
Он вогнал себя глубже.
— Скажи, что тебе понравилось, как до тебя дотронулся взрослый мужчина. Не мальчишка. Тот, кто знает, где искать потайные пружинки в женском теле. Кто умеет обращать боль в откровение.
Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её глаза — затуманенные слезами и стыдом.
— Говори. Это не просьба. Приказ. Скажи, что это было озарение. Что ты благодарна мне за эту науку.
Его взгляд буравил её, вытягивая последние остатки воли.
— Я... — её голос был хриплым, порванным в клочья.
— Я не слышу.
Он сделал особенно глубокий толчок. У неё помутилось в глазах.
— Ты должна сказать. Иначе мы останемся здесь до утра. Твоё тело уже не выдержит такой роскоши, как невинность. Оно будет просто болеть. Говори.
Она попыталась сжать губы. Он вдавил большой палец ей в подбородок, заставив разомкнуть челюсть.
— Не заставляй меня помогать тебе, — стальные нотки в голосе. — Я могу сделать так, что слова будут выходить сами. Но тебе это не понравится.
Она выдохнула. Как предсмертный хрип.
— Мне... понравилось.
Он замер. Взгляд вспыхнул торжеством. Пальцы в её волосах ослабли, стали почти ласковыми.
— Продолжай, — его бёдра снова пришли в движение. Настойчивые. Поощряющие. — Говори полными словами. Давай, моя хорошая девочка.
— Мне понравилось... — она закрыла глаза, не в силах видеть его лицо, — ...как до меня дотронулся... взрослый мужчина.
— Какой взрослый мужчина?
— Ты. Который... знает...
— Который знает, что делать, — закончил за неё. Удовлетворение в голосе. — Да. Именно так. И что ещё? Что ты чувствуешь сейчас?
Он ускорился. К боли, уже притупившейся, примешалось что-то новое. Чужеродное. Пугающее. Смутное, предательское щемление глубоко внутри — отдающийся эхом спазм, который не имел ничего общего с сопротивлением.
— Я... благодарна.
Он издал низкий, глубокий звук — не то стон, не то смех.
— Благодарна за науку.
— Благодарна... за науку.
— Вот и хорошо, — прошептал он ей в губы. Ритм стал хаотичным, финальным. — Вот и хорошо, моя девочка. Теперь ты по-настоящему моя.
Когда он излился в неё на этот раз, её собственное тело содрогнулось в ответ. Не от удовольствия. От древнего, животного рефлекса. От признания власти. От шока полного подчинения.