Она лежала под ним, разбитая, опустошённая. Грудь вздымалась. И самое ужасное было не в боли, не в унижении. А в том, что где-то в глубине, под слоями стыда и отвращения, она чувствовала липкое, тёплое семя его власти внутри себя.
И понимала: это уже не смоется.
Глава 5. Чужая кожа
Сознание вернулось к ней не вспышкой, а медленным, тягучим приливом. Сначала — боль. Не острая, как вчера, а глухая, разлитая по всему телу, как тяжёлый синяк на душе. Бархат под спиной впивался в оголённую кожу холодными иглами.
Она была одна.
Это осознание пришло не с облегчением. Одиночество здесь было другой формой плена. Плена с самой собой.
Эвелин попыталась пошевелиться. Мышцы отозвались тупой, ноющей болью — памятью о каждом прикосновении, каждом толчке, каждом правиле, которое он в неё вбил. Она медленно подняла руку. Пальцы дрожали. Кожа была чистой — он убрал следы, вытер её с той же бесстрастной эффективностью, с какой убирал реквизит. Но под кожей горело другое: синяки, ссадины, память о его весе, его руках.
Она заставила себя подняться. Ноги подкосились. Пошатнувшись, она оперлась о резной комод. Взгляд упал на маленькое запылённое зеркало в медной оправе.
Незнакомка смотрела на неё.
Бледное, осунувшееся лицо. Глаза, окружённые тёмными кругами, — пустые и безжизненные. На шее, чуть ниже челюсти, алел свежий след — «автограф», как он его назвал. На внутренней стороне локтя темнел другой, в форме дуги. Не просто синяки. Клейма. Татуировки нового статуса.
«Я благодарна за науку».
Её собственный голос, хриплый и сломленный, прозвучал в голове. От воспоминания её стошнило. Судорожно, беззвучно. Не физическая тошнота — отвращение к самой себе. К той части, что сломалась и произнесла эти слова. Ко всему этому телу — чужому, опозоренному сосуду, в котором она была заточена.
Потянулась к зеркалу, чтобы разбить его, разбить это лицо предательницы. Сил не хватило. Пальцы лишь бессильно поскребли по пыльному стеклу.
Из-за тонкой стенки вагончика донёсся смех. Молодой, женский. Потом мужской: «…не верю, это был фокус! Настоящая магия!»
Эвелин застыла, вцепившись в комод. Зрители. Утренний аншлаг. Для них цирк был мрачным развлечением. Они не знали, что по другую сторону бархатных стен…
Взгляд упал на куртку, всё ещё валявшуюся в углу. Внутренний карман.
Она подошла, сунула руку. Пальцы наткнулись на шершавую бумагу.
Конверт из Академии искусств Вальтера.
Помятый, с надорванным углом. Она развернула его. Официальный бланк. Её имя. «Зачисление».
Два дня назад этот клочок бумаги был пропуском в будущее. Пах надеждой, красками, северным светом. Теперь — просто кусок мусора. Та девушка, что держала его на углу и мечтала, была мертва.
Из-за стены снова взрыв аплодисментов. Кто-то исчез? Кто-то появился?
Эвелин медленно, с невыразимой болью в каждом движении, подошла к печке-буржуйке, тлеющей в углу. Развернула конверт. Посмотрела на своё имя. Сунула в открытую дверцу.
Бумага вспыхнула. Оранжевый свет на мгновение осветил её пустое лицо. Через секунду от будущего остался лишь пепел.
Она повернулась. Взгляд снова упал на зеркало. На незнакомку с клеймами на коже.
Щёлкнул замок.
Дверь открылась. Вошёл Аластер. От него пахло морозным воздухом, дымом и металлом. Взгляд скользнул по ней, по печке, по зеркалу. Он всё понял.
— Я вижу, ты привела себя в порядок, — его голос был ровным, без намёка на вчерашнюю жестокость. Он подошёл, пальцы приподняли серебряного соловья на её шее. — И носишь мой подарок. Хорошо.
В зеркале их взгляды встретились.
— Они там, снаружи, аплодируют. Ждут чуда, — он мягко повернул её к себе лицом. — А самое большое чудо уже совершилось. Рождение нового существа всегда происходит в тишине и боли. И оно уже свершилось.
Провёл пальцем по следу на её шее. Она не дрогнула. Смотрела на него мёртвыми глазами.
— Добро пожаловать домой, Эвелин.
Той девушки больше не было. А та, что осталась, смотрела на него и знала: нет ни будущего, ни прошлого. Есть только это бархатное настоящее. И тихая, холодная ярость, родившаяся из пепла.
Он пришёл за ней на рассвете следующего дня. В руках — не еда, а аккуратно сложенная одежда. Чёрное платье из мягкого бархата, без единого украшения.
— Надень это, — сказал он, положив на сундук. — Твоя прежняя одежда принадлежала другой жизни. Она здесь неуместна.
Он наблюдал, как она переодевается. Взгляд — оценивающий и холодный, как у портного. Платье сидело идеально, будто снято с её мерки ещё до того, как она сюда попала. Оно скрывало синяки, но каждое прикосновение ткани к коже было напоминанием: о нём, о правилах, о новом статусе.