Из тишины, что наступила после ее фразы, родился новый звук.
Сверху. Не с улицы, не из соседней комнаты. А именно сверху, из-за потолка, из того самого массивного, темного здания викторианской постройки — виллы «Рассветный Туман», что стояла выше по склону и чья тень даже сейчас, в тумане, нависала над ее коттеджем.
Из-за толстых балок и настилов доносился одинокий, протяжный скрип.
Тихий, но настолько отчетливый в давящей тишине комнаты, что он будто прочертил линию прямо по ее слуху. Звук был похож на стон старого дерева, нехотя уступающего невидимому давлению, — сухой, зернистый, полный возрасту.
Мая замерла, ее поза выражала внезапную настороженность. Легкая дрожь пробежала по краешку уха, словившего звук. Ее взгляд, еще секунду назад тусклый и уставший, стал острым и сфокусированным, уставившись в потолок, словно пытаясь увидеть источник.
Показалось? — мелькнула в голове первая, обманчиво спасительная мысль.
Она не успела даже должным образом обдумать эту мысль, как сверху донесся ответ.
Скрип.
Спустя ровно несколько секунд — еще один. И следом — новый.
Внезапно одиночный звук превратился в систему. Он обрел монотонный, неумолимый ритм: Скрип... пауза... скрип... пауза... Словно гигантский, расшатанный маятник отмерял время в комнате над ее головой.
Мая медленно, как автомат, выпрямилась в кресле. Ее ладонь, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась. Кончики пальцев начали отбивать тот же раздражающий ритм по полированной поверхности столешницы. Сначала это было легкое, едва слышное постукивание. Затем — громче, назойливее, с тем же разрывом между «ударами», что и у проклятого скрипа.
Ее взгляд, все так же устремленный в потолок, стал остекленевшим от концентрации на этом звуке. Внутренний диалог, еще недавно полный самобичевания, сменился яростным, обращенным вовне вопрошающий:
«Что он там делает? Ходит кругами по одной чертовой половице? Качает старую кровать с несмазанными пружинами? Что это вообще за ритуальный идиотизм?»
Ее внутренние вопросы повисли в воздухе, оставшись без ответа. А скрип — продолжался.
Скрип... пауза... скрип...
Постепенно что-то изменилось. Назойливый шепот ветра за окном, мерное капанье с кухни — все это куда-то ушло, отступило, словно звуковой ландшафт мира резко сузился до размеров комнаты, а потом и вовсе до точки над ее головой. Весь ее мир теперь состоял из этого одного, ритмичного звука. И он становился все громче. Не физически, нет — ее слух, заточенный яростью, сам вытягивал его из тишины, делая оглушительным.
СКРИП... пауза... СКРИП...
Мая с силой зажмурилась, сжав веки так, что перед глазами поплыли разноцветные пятна. Она попыталась мысленно создать стену, заглушить этот звук, «перекричать» его изнутри. Но это было бесполезно. Каждый новый скрип с молотковой точностью вбивался прямо в сознание, в самый центр мозга, становясь навязчивой, невыносимой каденцией.
С отчаянным усилием воли она потянулась к мышке и щелкнула по значку документа. Белый лист снова развернулся перед ней, безжалостный и пустой. Но теперь она не могла даже притвориться, что видит его. Ее взгляд, скользя по строчкам, не читал, не искал смысла. Он лишь метался из стороны в сторону, невольно подчиняясь тому самому ритму. Словно марионетка, чью ниточку дергал каждый скрип из-за потолка.
Бесполезно. Слова на экране так и оставались набором бессмысленных закорюк, а ритмичный скрип продолжал свою пытку, превращаясь из раздражающего звука в нечто большее.
Теперь он ощущался физически. Каждый новый визгливый звук впивался прямо в висок, будто тупое сверло, вкручивающееся в кость. Голова начала ныть с той же частотой, что и скрип.
Мая не могла усидеть на месте. Она резко сменила позу, откинувшись на спинку кресла, затем сгорбилась снова, положила локти на стол, потом откинулась. Ни одно положение не приносило облегчения. Наконец, она с силой прижала ладони к ушам, пытаясь создать барьер. Но было поздно — звук уже жил у нее внутри.
Мышцы ее плеч и шеи напряглись до каменной твердости, сковывая каждое движение. Дыхание, ранее ровное, теперь стало частым и поверхностным, грудь вздымалась короткими, резкими рывками. И из этой смеси физического дискомфорта и полной беспомощности родилось новое, ядреное чувство — первая, слепая и несфокусированная волна гнева. Еще без адресата, просто кипящая лава бессилия, ищущая выход.
И тогда скрип изменился.
Монотонный, почти гипнотический ритм внезапно сорвался. Теперь он участился, стал резким, пронзительным, отчаянным. Скрип-скрип-скрип! Будто наверху кто-то с бешеной скоростью раскачивал дверь на ржавых петлях. Звук больше не просто сверлил висок — он, казалось, насмехался над ней, над ее попытками не обращать внимания, над ее зажатыми ушами и сжатыми кулаками.