Она спускалась вниз, к своему дому, но не чувствовала ни облегчения, ни удовлетворения. Вместо этого ее охватила странная, гнетущая опустошенность. И стойкое, тревожное ощущение, что ее сосед — не просто невежа, а человек, который всерьез не в себе. Конфликт не был разрешен. Он был отложен, став от этого лишь более призрачным, непонятным и, возможно, куда более опасным.
Вернувшись в свой коттедж, Мая с таким размахом захлопнула дверью, что стеклянная вставка на секунду задрожала. Этот жест был направлен не только против промозглого воздуха снаружи — она пыталась отсечь все: навязчивый образ пустых глаз соседа, звук его апатичного голоса и собственное чувство полного абсурда произошедшего.
Ярость, что гнала ее наверх, выдохлась, оставив после себя горькое, изможденное раздражение. Да, она добилась своего — надрывный скрип прекратился. Но эта победа была пустой и безвкусной, словно пепел. Удовлетворения не было и в помине, лишь тягостное осознание, что все пошло не так, как она ожидала.
Она прислонилась к двери, и до нее наконец дошло: в доме царила та самая, желанная тишина. Но вместо облегчения она принесла с собой лишь оглушительный, некомфортный гул в ушах.
И этот гул тут же начал заполняться мыслями. Навязчивыми, кружащимися вокруг одной и той же точки. Перед ее внутренним взором встало лицо соседа — не злое, не агрессивное, а потерянное и апатичное.
«Почему он был так... вежлив?» — пронеслось у нее в голове. — «Обычно люди либо огрызаются, либо оправдываются. А он... Он просто не вступил в конфликт. Почему?»
Ответ, который сама же себе и выдало сознание, был горше любой грубости.
«Потому что ему было просто все равно. На мои крики, на мою ярость, на мое существование. Ему абсолютно плевать.»
Она сглотнула комок в горле, пытаясь найти хоть какой-то позитив.
«Ну хоть скрипы прекратились. Хоть какая-то победа.»
Но даже эта мысль прозвучала настолько жалко, что от нее стало только хуже.
Ее взгляд, блуждавший по комнате в поисках точки опоры, наткнулся на ноутбук. Крышка была все еще поднята, а на экране, как бельмо на глазу, зиял все тот же ослепительно белый, пустой документ.
И в этот момент ее накрыло осознание, тяжелое и неумолимое, как приливная волна. Она только что потратила уйму времени, нервов и эмоциональных сил на абсолютно бессмысленный конфликт с человеком, который, похоже, даже не заметил ее атаки. Она вернулась с поля боя, на котором не было противника.
День снова был безвозвратно потерян. И дело было не в скрипе, который уже прекратился. И даже не в странном соседе.
Дело было в ней самой.
Глава 4
Белое поле документа сияло в полумраке комнаты, ослепительное и безжалостное, как незапятнанный снег, на котором ей предстояло оставить кровавые следы своих мыслей. Но мыслей не было. Вернее, они были — рой тревожных, обрывочных, никчемных — и все они разбивались о стекло экрана, не в силах сложиться во что-то цельное.
Курсор.
Проклятый, назойливый метроном ее неудачи. Он мигал. Раз. Два. Три. С насмешливой, неумолимой регулярностью. Каждый его всполох был уколом в воспаленное самолюбие. Миг — и она вспоминала восторженные рецензии на свою первую книгу. Миг — и ей в лицо бил холодный ветер забвения после провала второй. Миг — и перед глазами вставало лицо агента, вежливо, но твердо сообщившего, что «рынок сейчас переполнен».
Она вцепилась пальцами в виски, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. Однажды это срабатывало. Когда-то давно. Сейчас же внутри была лишь густая, липкая тишина, изредка нарушаемая шепотом сомнений: «А не аванс ли это был? Не единоразовая удача? Ты вообще умеешь писать?»
С отчаянием она ударила по клавишам. На белом поле возникла фраза. Всего одна.
«Он вошел в комнату».
Убого. Банально. До тошноты. Ее собственная рука, когда-то создававшая сложные метафоры и отточенные диалоги, выдала примитивную кальку с тысяч таких же бездарных начал. Ярость, горячая и беспомощная, подкатила к горлу. Она с силой сжала кулаки, так что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Это была ярость не на мир, не на редакторов или читателей. Это была ярость на саму себя. На предательски опустевшую внутри творческую кладовую. На то, что единственное, что она могла породить после пяти часов борьбы — была эта жалкая, никчемная строка, уставившаяся на нее с немым укором.
Пальцы сами сомкнулись на крышке ноутбука — резко, почти яростно, словно она душила не бездушный кусок металла, а собственного мучителя. Глухой щелчок прозвучал как приговор. Как последний гвоздь в крышку гроба, где теперь покоились ее творческие амбиции. На мгновение воцарилась тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Майи и настойчивым стуком крови в висках.