В этом призрачном, подлунном свете проступали силуэты завсегдатаев, и картина, что предстала перед ней, была лишена всякого намёка на движение. Это была не просто тишина, а полная остановка, замершая жизнь. В углу, в дымной тени, сидели двое дальнобойщиков. Они не разговаривали, их общение заключалось в медленном обмене гримасами — кивок, прищур, едва заметное движение уголка рта, целый диалог, понятный лишь им двоим. У стойки, отвернувшись от входа, сидели несколько молчаливых фигур в потрёпанной рабочей одежде, от которых пахло рыбой и смолой. Их руки, лежавшие на столешнице, больше походили на коряги, выброшенные морем, а перед ними стояли стаканы, казавшиеся частью этого вечного, неподвижного натюрморта. Воздух был густ не только от запахов, но и от безвременья, словно здесь, в «Последнем Причале», секунды текли сквозь пальцы, как тягучая смола.
Собрав волю в кулак, Мая направилась к стойке, чувствуя, как взгляды, скользнувшие по ней при входе, теперь провожают ее, упираясь в спину. За стойкой, в лучах тусклого света, стоял мужчина лет пятидесяти, его лицо было испещрено морщинами, словно карта забытых мест. Он медленно, без суеты, повернулся к ней. Но самое поразительное были его глаза — отсутствующие, почти остекленевшие, будто он давно смотрел куда-то сквозь стены этого бара, в какую-то иную, недоступную другим реальность. Он не произнес ни слова приветствия, не задал вопросов. Он просто ждал, продолжая с заученными, автоматическими движениями вытирать пивной бокал серой тряпкой, которая на вид была грязнее самого бокала.
Превозмогая ком в горле, Мая проронила:
— Виски.
В тот же миг в баре воцарилась оглушительная тишина. Замер в воздухе клуб дыма от сигареты дальнобойщика. Застыла рука рыбака, подносившая стакан ко рту. Прервался скрип торца кия по мелу. Десятки глаз, откровенных и украдкой, разом уставились на нее из всех углов зала. И в этом молчании она с физической ясностью ощутила себя чужой, нарушившей не просто тишину, а какое-то незримое, но строгое табу.
Затем, будто кто-то невидимый махнул рукой, всё вернулось на круги своя. Дальнобойщик выпустил дым, рыбак хлебнул эля, кий скользнул по сукну. Но ощущение пристального внимания, словно десятки невидимых щупалец, уже не отпускало её спину.
Пока жужжащий гул голосов и лязг бильярдных шаров снова заполняли пространство, бармен, не сводя с Маи своего остекленевшего взгляда, медленно, почти церемониально протянул руку к полке. Он поставил перед ней низкий широкий стакан, и глухой стук стекла о дерево прозвучал неожиданно громко. Не глядя на бутылку, он налил виски ровно до той черты, которую, казалось, видел сквозь непрозрачное стекло. Его движения были выверенными, лишенными малейшей суеты, словно отточенными долгой практикой в этом застывшем времени.
Затем, после короткой паузы, в которой повис не заданный вопрос, он наконец произнес низким, лишенным интонации голосом:
—С колой?
Обыденная фраза прозвучала из его уст как некий код, как первый, едва уловимый тест.
Мая, всё ещё пытаясь осознать скрытый смысл в предыдущем вопросе, лишь покачала головой, отказываясь от колы. Бармен не выразил ни одобрения, ни разочарования. Он не отходил, застыв на месте, его взгляд скользнул куда-то мимо её плеча, вглубь зала, погружённого во мрак.
— Надолго к нам? — его голос прозвучал ровно и обезличенно, словно он спрашивал о погоде.
Но в этой кажущейся простоте не было ни капли праздного любопытства. Словно он оценивал не гостью, а потенциальную угрозу или временную помеху, которую нужно было учесть в своих расчётах.
— Пока пишется, — выдавила Мая, сама удивившись этой небрежной откровенности.
Бармен коротко кивнул, будто поставил галочку в невидимом формуляре. Его взгляд, наконец, вернулся к ней, но теперь в его глубине читалось нечто большее, чем просто отстраненность.
— Ищете тишины... или ответов? — произнес он, нарочито расставив паузы. Слово «ответов» прозвучало чуть весомее, обретая почти физическую плотность. Этим простым вопросом он дал понять, что видит её насквозь: не просто писательница за стаканом, а чужак, забредший в поисках чего-то, чего не найдёшь в обычных барах. И этим же он прозрачно намекнул, что в Заблудшей Бухте и в этом «Последнем Причале» существуют свои, скрытые от посторонних, правила игры.
Мая замерла, застигнутая врасплох прямотой этого вопроса. Она искала в его каменном лице подвох, насмешку, но видела лишь безразличную готовность принять любой её ответ. Или вообще его отсутствие.