Этого, судя по всему, он и ждал. Коротко кивнув, будто ставя заключительную мысленную гакочку в их кратком, но ёмком диалоге, бармен развернулся и медленно зашагал к другому концу стойки, где висела такая же серая тряпка.
Он оставил её наедине с полным стаканом виски и новыми, куда более тревожными вопросами, которые теперь поднимались со дна сознания, словно потревоженная придонная грязь.
Мая собиралась сделать первый глоток виски, пытаясь заглушить странный разговор с барменом, как движение краем глаза заставило её замереть. К стойке, пошатываясь, подошел и опустился на соседний табурет мужчина — неопределённого возраста, в протертой до дыр куртке, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Его взгляд был потухшим и устремленным куда-то внутрь себя, в какую-то бездну воспоминаний или, наоборот, полного забвения. Он устроился поудобнее, уперся локтями в стойку и уставился в свою рюмку, словно разглядывая в мутной жидкости ответы на все вопросы. Он не смотрел на Маю, не проявлял к ней ни малейшего интереса, будто обращался исключительно к своему стакану или к пустоте перед собой.
Прошла минута, может, две, наполненные лишь тихим гулом бара. Мая уже почти поверила, что сосед — просто безмолвная деталь интерьера, как вдруг он пошевелился. Не поворачивая головы, он прошамкал что-то себе под нос, бормоча в свою рюмку. Но эти слова, тихие и невнятные, странным образом пробились сквозь общий шум и отчётливо достигли её ушей.
— Шепотухи в тумане нынче активны... — проскрипел он, и его голос звучал как скрип старого дерева.
Или, возможно, это были другие слова, столь же обрывочные и загадочные:
— Здесь стены помнят больше, чем люди...
Или, обречённо вздохнув:
— Новые-то всегда ищут. А найдут — жалеть будут...
Фраза повисла в воздухе, обращённая не к ней, а в никуда, но предназначавшаяся именно ей.
Слова, брошенные в пустоту, задели её сильнее, чем она ожидала. Мая непроизвольно повернулась к нему, брови удивлённо поползли вверх.
— Простите? — вырвалось у неё, и в голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с лёгким раздражением. — Что вы имеете в виду?
Но старик уже отстранился. Он сделал небольшой глоток из своего стакана, развернулся на табурете и уставился в ближайшую стену, словно на ней был написан самый увлекательный в мире сюжет. Его лицо снова застыло, став каменной маской, полностью отрезавшей его от внешнего мира. Диалог, едва успев начаться, был безапелляционно окончен.
Мая медленно отвела взгляд, по спине пробежал легкий, противный озноб. На мгновение комната с её призрачными обитателями и тяжёлым воздухом показалась ей откровенно враждебной.
Но тут же, как щит, поднялось её рациональное начало. Внутренний голос, привыкший всё подвергать сомнению, язвительно процедил: «Пьяный бред. Не обращай внимания. Местный фольклор для впечатлительных чужаков вроде тебя».
Она с силой отогнала от себя нарастающую тревогу, списав всё на гротескные странности обычного захолустья. Сделала большой глоток виски, надеясь, что алкогож смоет это неприятное ощущение. Но крошечное семя сомнения было уже брошено в почву её подсознания, и теперь тихо пускало корни, готовое прорасти в самый неподходящий момент.
Ощущение беспокойства стало таким же густым, как и воздух в баре. Мая больше не могла здесь оставаться. Она допила свой напиток залпом, но обжигающая жидкость не принесла ни долгожданного расслабления, ни ясности мыслей — лишь горькое послевкусие и тяжесть в желудке.
Доставая кошелек, она почувствовала, как на неё снова смотрят. Не глядя, она оставила на заляпанной стойке несколько купюр, соскользнула с табурета и направилась к выходу, не оглядываясь. Дверь «Последнего Причала» закрылась за ней, отсекая гул голосов, но гнетущее чувство тревоги и полной чуждости она уносила с собой, как прилипшую к одежде удушливую пелену табачного дыма.
Тяжёлая дверь бара захлопнулась, отсекая поток тёплого, пропахшего алкоголем воздуха. Мая оказалась в объятиях почти физической тишины. Туман за это время сгустился, превратившись в молочно-белую, непроницаемую стену. Фонари теперь были всего лишь размытыми жёлтыми пятнами, не способными пробить эту хмарь.
Гулкая тишина нарушалась лишь приглушённым, будто доносящимся из другого измерения, шумом прибоя. Он звучал так, словно его фильтровали через толстый слой ваты, и от этого казался ещё более зловещим.
И тут её осенило. Побег не удался. Она пыталась сбежать от пустого листа, от творческого ступора, от самой себя. Но всё, чего она добилась — это сменила одну ловушку на другую, куда более тревожную. Проблемы и пустота никуда не делись. Они ждали её возвращения здесь, в этом безмолвном, слепом тумане.