Стоя перед своим тёмным домом, Мая смотрела на него не как на убежище, а как на продолжение той же загадочной и недружелюбной реальности, что и бар. Её одиночество и нарастающая тревога, подогретая странным бормотанием старика и многозначительными вопросами бармена, наконец, кристаллизовались в одну простую, но пугающую мысль.
В это же самое время Лео, всё ещё стоя перед зеркалом в своей вилле, чувствовал, как рациональные объяснения рассыпаются в прах перед лицом примитивного, животного страха. Его собственное одиночество в этом огромном, скрипучем доме и необъяснимое видение сливались воедино.
И в этой точке, разделённые пространством, но объединённые нарастающим смятением, они оба, почти синхронно, мысленно (а может, и шёпотом, обращённым к давящей тишине) произнесли одну и ту же бескомпромиссную фразу:
«Здесь что-то не так».
Их подозрения, наконец, обрели чёткую, неоспоримую форму, знаменуя конец простым объяснениям и начало настоящей тайны.
Глава 5
Сознание возвращалось к Лео нехотя, будто продираясь сквозь слои ваты и свинцовой тяжести. Он не проснулся — скорее, медленно всплыл из бездны беспокойного, прерывистого сна, где зеркальные осколки кричали беззвучными голосами, а из щелей в полу струился живой туман. Веки налились свинцом, и первое, что он ощутил — не запах кофе или пение птиц, а гнетущую тишину. Она была не пустой, а плотной, насыщенной, словно воздух в спальне за ночь превратился в тягучий сироп.
Он лежал на спине, уставившись в потолок с поблекшей лепниной, где в полумраке угадывались очертания какого-то мифологического существа, пожирающего собственный хвост. Каждый мускул ныло, будто он не спал, а таскал всю ночь мешки с цементом. В горле пересохло, а в висках мерно стучало: тук-тук, тук-тук. Похмелье без алкоголя. Похмелье от реальности.
Память, коварная и неумолимая, принялась раскладывать перед ним вчерашние события, как патологоанатом — образцы тканей. Девушка за дверью. Мая. Ее гнев, вспыхнувший ярко и стремительно. Ее слова о скрипе. Скрипе, которого он не слышал.
Не слышал.
Лео зажмурился, пытаясь выдавить из себя эту картинку. Разум, отточенный годами медицинской практики, тут же предложил стройный, логичный диагноз.
«Синдром выгорания, — прошептал он про себя, и голос прозвучал хрипло и непривычно. — Продвинутая стадия. Неврастения. Классические слуховые и визуальные галлюцинации на фоне хронического стресса и депрессии».
Это было рационально. Это было научно. Это имело право на существование. Его рука непроизвольно потянулась к тому месту на груди, где когда-то лежал стетоскоп, но наткнулась лишь на грубую ткань пижамы. Пустота. Он был пустым сосудом, и его сознание, лишенное привычного наполнения — операций, графиков, ответственности — начало заполнять пустоту призраками.
Он заставил себя подняться. Пол был холодным, даже сквозь шерстяные носки. Движения его были механическими, заученными до автоматизма: снять пижаму, зайти в душ, повернуть ручку. Струи воды, горячие почти до боли, обрушились на него, но не смогли прогнать внутренний холод. Он тер кожу мочалкой, словно пытаясь смыть не грязь, а липкие остатки ночных кошмаров, это ощущение, что за ним кто-то стоит, дышит в затылок. Он не оборачивался. Оборачиваться — значит признать, что там что-то есть.
Завернувшись в банный халат, он спустился на кухню. Лучи утреннего солнца, бледные и жидкие, с трудом пробивались сквозь плотную занавеску тумана за окном, окрашивая комнату в серые, унылые тона. Он сварил кофе в старой эспрессо-машине, доставшейся ему вместе с виллой. Ритуал помола зерен, утрамбовки кофе, шипения пара — все это было якорем, единственной точкой опоры в реальности, которая начинала колебаться.
Он взял чашку, ощутив ее шершавый край и обжигающее тепло. Пар щекотал ноздри, запах горьких зерен был знакомым и надежным.
«Переутомление, — повторил он мысленно, уже с большей уверенностью, делая первый глоток. — Просто переутомление. Нужно выспаться. Прийти в себя. Все это… ерунда».
Но даже в этой ерунде, в этом рациональном объяснении, сквозила непрошибаемая, давящая тоска. Потому что если это не галлюцинации, то что? А если это галлюцинации… то какого черта он уже не может отличить их от реальности?
Он поставил чашку на стол. Звон фарфора о деревянную столешницу прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине «Рассветного Тумана».
Лучи того же бледного утра, что нависали над виллой, безучастно освещали и кабинет Маи. Но здесь они выхватывали из полумрака не лепнину, а хаос: башни из книг на полу, листы с вырванными предложениями, смятые наброски сюжетных арок, так и не сложившихся в историю.