И оно пришло.
СКР-РИ-ИП.
Негромкий, протяжный, будто старый корабль, раскачивающийся на волнах где-то в самом сердце дома. Он доносился из коридора, ровно в трех шагах от его спальни.
В первые ночи Лео пытался объяснить его рационально: дом оседает, дерево расширяется или сжимается от перепадов температуры. Но это было не то. Этот звук был слишком… нарочитым. Он был один-в-один, как скрип ступни на определенной ступеньке. Но этот скрип повторялся каждую ночь, всегда в 3:04, с пугающей точностью метронома, отбивающего такт его бессонницы.
Лео лежал на спине, уставившись в бархатный мрак потолка. Руки, обычно такие точные и уверенные — руки хирурга, — были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он не просто слышал скрип. Он ощущал его вибрацию в затылке, на небе, в сжатых челюстях. Каждый нервный окончание, и без того обнаженный после месяцев выгорания и развода, реагировал на этот звук, как на физическое прикосновение. Как будто невидимый палец медленно, с наслаждением, проводил по его оголенным нервам.
Это было личное оскорбление.
Эта тупая, неодушевленная вещь — кусок дерева — насмехалась над ним. Над его образованием, его интеллектом, его попытками найти покой. Она вторгалась в последнее, что у него оставалось, — в тишину. В пустоту, которую он так отчаянно искал и которая теперь оказалась отравлена.
«Хватит», — пронеслось у него в голове, но это была не мысль, а тихий, ядовитый шип. По щекам, против его воли, разлилась горячая волна ярости. Ярости бессилия. Он мог годами стоять у операционного стола, бороться за человеческие жизни, принимать решения за доли секунды. А сейчас он был побежден куском старой сосны.
Он сглотнул ком в горле, продолжая сжимать простыни. Еще один скрип, и ему почудилось, что в нем звучит что-то похожее на издевку. Насмешка над его прежней жизнью, над его нынешним падением, над всей этой жалкой пародией на бегство.
И в этот миг ярость пересилила отчаяние. Она была тяжелой, холодной и очень, очень четкой.
Он больше не мог это терпеть.
Тихий щелчок. Цифры на часах сменились, но Лео уже не видел их. Он существовал лишь как клубок спрессованного напряжения, готовый разорваться. Последний скрип, прозвучавший словно насмешка прямо над ухом, переломил что-то внутри. Не было больше ни анализа, ни усталой покорности — только ясный, холодный приказ, отданный самому себе: «Довольно».
Он резко отбросил одеяло. Движение было порывистым, почти неуклюжим, таким несвойственным его обычно плавной хирургической манере. Пружины кровати взвизгнули в ответ, но этот звук потонул в гуле в его ушах. Ноги, холодные от бессонной ночи, уперлись в шершавый половик. Он сидел на краю кровати, спиной к часам, и всей кожей чувствовал эту тишину, ставшую вдруг враждебной. Она была тягучей и плотной, как желе, и где-то в ее глубине уже зрела основа для следующего скрипа.
Его терпение, растянутое за последние месяцы до тонкой, прозрачной пленки, наконец лопнуло. И не под грузом прошлых ошибок или будущих тревог, а под натиском этой ничтожной, навязчивой мелочи. Этот скрип был квинтэссенцией всего хаоса, в который превратилась его жизнь — абсурдной, неконтролируемой, доводящей до исступления силой, которая издевалась над любыми попытками навести порядок.
Он поднялся. Во весь рост, в темноте. Это была не просто решимость починить пол. Это была декларация войны. Войны единственной досягаемой ему цели. Войны дереву и гвоздям. Войны призраку в собственном доме.
Хотя бы с этим я смогу справиться, — пролетела в голове обжигающе ясная мысль. Она была подобна глотку ледяной воды. Конкретная, осязаемая проблема. У нее было местоположение, причина и — он заставит это быть — решение. И он, Лео Вэнс, бывший кардиохирург, ныне — никто, сейчас найдет это решение и заставит эту часть своего мира подчиниться.
Он сделал шаг вперед, к двери. Его сжатые кулаки были уже не от бессилия, а от концентрации. Цель родилась из отчаяния, и это было лучше, чем ничего.
Он шагнул в коридор, и темнота поглотила его. Воздух за дверью спальни был холоднее, гуще, словно сама Бухта дышала на него из щелей в стенах. Безлунная ночь за окнами отливала свинцом, не оставляя ни просвета, ни тени. Лео щелкнул фонариком на телефоне. Узкий луч, похожий на скальпель, рассек мрак, выхватывая из небытия клочки обоев с увядшими розами и пыльные полы.
Его шаги по лестнице вниз были отрывистыми, громкими в давящей тишине. Каждая ступенька отвечала приглушенным стоном, но это были другие звуки — живые, подвластные ему. Он не шел, а спускался в засаду, и его оружие ждало внизу.