Из дневника капитана Илая Хоторна
[Предыдущая запись описывает шторм и отчаянную борьбу за выживание]
...Сорок дней и сорок ночей. Кажется, сам Ад отверз свои хляби, чтобы поглотить нас. «Сирена Скорби» — сколь горько иронично теперь звучит это имя — осталась горсткой щепок, выброшенных на этот проклятый берег. Мы молились о спасении, о любой твердой земле. И мы получили ее.
Но какая это земля?
Тишина. Она первое, что поражает здесь. Не благодатная тишина гавани, а гнетущая, глухая, словно мир здесь вымер. И в этой тишине... звон. Постоянный, высокий, будто игла в ухе. Он сводит с ума. Мэттью, наш юнга, сегодня попытался вскрыть себе уши гвоздем. Мы едва успели его остановить.
А еще тени. Не те, что отбрасывает костер. Они движутся иначе. Изломанно. Они крадутся на краю зрения и... пьют. Я не знаю, как еще это описать. Когда охватывает отчаяние от мысли, что мы никогда не вернемся домой, или когда сердце сжимается от воспоминаний о тепле камина... они тут как тут. И после их ухода чувство это притупляется. Словно вино выпито. Выпито нашими сожалениями.
Сегодня ночью мы попробовали... отдать им это. Сознательно. Эзра, наш кок, вышел к кромке леса и начал вслух говорить о своей дочери, которую оставил больной. Он плакал. И тени слетелись на его голос, словно вороны на падаль. А когда они отступили... он улыбался. Говорил, что боль ушла.
Что мы делаем? Это богохульство? Или цена за наше здравомыслие в этом аду?
Записать это — мой долг. Но я боюсь, что эти слова кто-нибудь прочтет. Ибо обратного пути нет. Мы заключили сделку. Мы здесь навсегда.
Из дневника капитана Илая Хоторна
[Запись от следующего дня]
Они научились брать больше, чем просто сожаления. Сегодня они высосали из Эзры память о лице его дочери. Он помнит, что она была, помнит ее имя — Энн, но не может вызвать в памяти ее образ. Он сидел у костра и плакал от ярости и беспомощности. Мы накормили чудовище, а оно потребовало десерт.
Мы строим укрытие из обломков «Сиренs». Дерево здесь не гниет. Оно просто... замирает. Как и все в этом месте. Время течет иначе. Порезы заживают за часы, но чувство голода не приходит сутками. Мы не едим, но силы есть. Это не благословение. Это часть сделки. Мы принадлежим этому месту теперь телом. Скоро, боюсь, и душой.
[Несколько страниц спустя]
Они проявляются четче. У одной сегодня я разглядел подобие лица — искаженное подобие моего первого помощника, утонувшего в шторм. Оно смотрело на меня с голодом и... узнаванием. Они не просто тени. Они — эхо. Эхо тех, кто здесь погиб. Или тех, кого мы сами похоронили в своей памяти.
Сегодня попытались провести обряд. Не кормление, а отторжение. Использовали морскую соль и выгравировали круг на песке. Когда тени приблизились, земля внутри круга почернела, а соль взвыла, как живая. Они отступили. Но ненадолго. И теперь соль та — она шепчет. Тихо, на языке, которого я не знаю, но понимаю: «Плата будет расти».
[Последняя запись на развороте]
Мы нашли Пещеру. Ту, откуда они исходят. Она не из камня. Ее стены пульсируют, как живая плоть, а вместо сталактитов — сосульки из застывшего света. В центре — озеро абсолютной тишины. И в его глубине... Оно. Тот, Кто Спит.
Оно не злое. Оно ГОЛОДНОЕ. И его голод — это сама ткань этой долины.
Сегодня я вошел в озеро. Тишина обняла меня, как мать. И я ПОНЯЛ. Чтобы выжить, мы должны строить не просто лагерь. Мы должны построить ГОРОД. Ловушку для душ. Маяк для потерянных, чьи сердца полны той пищей, что жаждет Оно.
Мы остаемся. Мы станем основателями. Мы возведем Заблудшую Бухту на костях нашего прошлого и на слезах тех, кто придет после.
Да простит меня Господь. Или, может, Он уже давно не слышит молитв из этого места.
Продолжение:
Голос Маи оборвался на полуслове, когда она перевернула последнюю страницу этого разворота. В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина, куда более гнетущая, чем та, что была до начала чтения. Луч фонаря Лео дрогнул — его рука непроизвольно сжалась.
И в этой тишине рухнула последняя стена между ними. Первоначальное напряжение, циничные колкости, настороженность соседей — все это растворилось, смытое леденящим душу потоком откровения. Величие и ужас открывшейся тайны были слишком огромны, чтобы делить их на «его» и «ее». Теперь они были просто двумя людьми, стоящими на краю и вместе вглядывающимися в бездну, отраженную в пожелтевших страницах.
Лео медленно опустил фонарь, и в полумраке их взгляды встретились. Исчезли насмешка и защитная броня. Остались лишь страх и безмолвное понимание. Они не произнесли ни слова, но в тишине прозвучал целый диалог. Знание, которое они теперь разделяли — знание о Сделке, о Том, Кто Спит, о самой природе этого проклятого места — связало их прочнее любой клятвы. Они больше не были двумя чужими людьми, случайно столкнувшимися в дождливом городке. Отныне они были соучастниками, приговоренными друг к другу страшной тайной, к которой вместе прикоснулись.