Час уборки не принес покоя, лишь перемешал пыль в воздухе и обострил чувства. Раздражение сменилось изнуренной апатией. Лео скинул запачканную куртку и, в поисках хоть какой-то возможности смыть с себя липкую усталость, направился в ванную.
Комната оказалась просторной, облицованной темным, местами потрескавшимся кафелем. В центре висело старое зеркало в массивной деревянной раме, его поверхность была покрыта сетью мелких черточек и помутнений, словно возраст и сырость проели серебряное покрытие. Лео щелкнул выключателем. Лампа под потолком мигнула раз-другой и зажглась, бросив в лицо ему резкий, неестественный свет, от которого глазам стало больно.
Он уперся руками о края раковины и впервые за сегодняшний день по-настоящему всмотрелся в свое отражение. Перед ним в потускневшем стекле стоял мужчина лет тридцати пяти, но последние два года добавили ему возраста. Темные волосы, некогда безупречно уложенные, теперь в беспорядке падали на лоб, на висках проступала ранняя, но уже заметная седина — прямая расплата за бессонные ночи в операционной и у постели умирающих пациентов. Лицо, от природы худощавое, сейчас казалось изможденным: резче выступили скулы, глубже легли морщины у рта, затянутого в привычную складку недовольства. Но больше всего его выдавали глаза — темные, глубоко посаженные, в которых притушился былой огонь уверенности, оставив лишь пепелище профессиональной усталости и чего-то еще, чего он сам не мог определить — словно тень от невысказанного упрека.
Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться, и в этот миг все изменилось.
Отражение не повторило его движения. Оно застыло, но выражение на лице начало меняться без его воли. Усталая расслабленность мышц сменилась резким, животным напряжением. Брови чуть приподнялись, глаза расширились, в них вспыхнул чистый, немой испуг. И самое ужасное — взгляд его двойника был прикован не к нему, а к чему-то позади, в глубине комнаты, за его спиной.
Ледяная игла пронзила Лео от темени до пят. Адреналин, знакомый по ночным экстренным вызовам, ударил в виски, выжигая всю усталость.
Он рванулся с места и резко, с силой, способной свернуть шею, обернулся.
Пустота.
За его спиной была лишь пустая, залитая желтоватым светом комната. Полотенце, которое он бросил на вешалку, покачивалось от резкого движения воздуха. Ничего более. Ни тени, ни движения.
Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в ушах. Он медленно, не в силах оторвать взгляд от пустоты позади, снова повернулся к зеркалу.
И снова увидел только себя. Свое собственное, бледное, искаженное недоумением и нарастающим страхом лицо. Никакого испуга в глазах, только отражение его собственной, настоящей паники.
Он провел рукой по лицу, ощущая холодный пот на лбу. Рационализации, которые выручали его весь день, рассыпались в прах. Никакой сквозняк, никакая игра света и тени, никакая усталость не могли объяснить этого. Он видел. Видел искаженное, живое выражение на лице, которое должно было быть лишь безжизненным отпечатком.
Впервые с момента приезда в Заблудшую Бухту, впервые за долгие годы контролируемой, выверенной жизни, Лео Вэнс почувствовал не раздражение и не тоску, а настоящую, первобытную, детскую тревогу. Она подползла к самому сердцу и сжала его ледяными пальцами.
Дом был не просто старым. В нем было что-то, что смотрело на него из темных углов. И что-то, что смотрело на него из его собственного отражения.
Лео выключил свет в ванной и почти бегом, стараясь не оглядываться на темные проемы дверей, прошел в спальню. Он не раздевался, просто скинул обувь и упал на жесткий матрас, накрытый привезенным с собой спальным мешком. Холод простыней просочился сквозь ткань одежды, заставив его содрогнуться.
Он лежал в темноте, вглядываясь в расплывающиеся очертания потолка, и прислушивался. Дом больше не молчал. Теперь он издавал звуки — скрип, доносящийся то из одного угла, то из другого, шелест за стенами, похожий на осторожные шаги. А за окном поднялся ветер. Он не выл, а скорее стонал, завывая в щелях рам и заставляя ветки старого дерева скрести по стеклу, как будто что-то пытается войти.
Каждый нерв в его теле был натянут струной. Он ловил каждое движение теней в луче уличного фонаря, пробивавшегося сквозь грязное стекло. Образ из зеркала — это испуганное лицо, смотрящее мимо него — стоял перед глазами, яркий и неоспоримый. Это было не воображение. Он знал. Его рациональный ум, годами тренированный на том, чтобы отделять факты от вымысла, кричал об этом.