- Знаю, – простонал я. – Но легче мне от этого не становится. Ведь Виолетта меня все равно не любит!
- Ты уверен? – улыбнулся Герман.
Но с меня уже хватило мучений. Друг моей мамы пытался внушить мне надежду. А я только-только уничтожил все ее ростки в своей душе. И кому, как не мне, знать, до какой степени бывает больно, когда твои надежды разбиваются, словно фарфоровая чашка, упавшая на бетонный пол.
- О, пожалуйста, Герман! – взмолился я, зажмурившись. – Пожалуйста! Вы пытаетесь меня поддержать, и это похвально. Но вы же внушаете мне напрасные надежды! Совершенно пустые, между прочим! А от этого мне, со временем, будет куда больнее, чем сейчас!
- Да что же ты накручиваешь себя?! – рассмеялся Герман. – Неужели все так невозможно?! Неуже…
- О, боже, хватит! – застонал я. – Умоляю!
- Хорошо, хорошо! – поспешно отступил мамин друг. – Молчу. И все же, Федерико, подумай об этом.
- Герман, пожалуйста! – не унимался я.
- Ладно, ладно, – вздохнул тот. – Пойду, позвоню Аврелии. Она же там с ума сходит. Я отправил ее домой рано утром.
С этими словами, он вышел за дверь. Я же дождался, пока Герман скроется из виду, и лишь тогда негромко застонал. Тревожила меня не боль. Вернее сказать, боль, но не физическая, а душевная. Непонятно почему, но от слов маминого друга мне стало хуже. Вроде бы, он и не сказал ничего такого, а все равно, как представлю, что буду чувствовать потом, если сейчас впущу в свое сердце хоть малейший росток надежды… Бр! Даже думать об этом боюсь! А что со мной будет, если Виолетта простит Леона? Хотя, это вряд ли. Зная ее, могу смело сказать: прощения ему не будет. Но что, если Виолетта найдет кого-нибудь еще? Ну, точнее говоря, если ее влюбит в себя еще какой-нибудь красавчик? Что тогда будет со мной? Наверное, я попытаюсь убить в себе все чувства и тоже начну с кем-то встречаться. Конечно, будет больно. Невыносимо больно. Однако я это сделаю. Ради Виолетты.
Герман вернулся через пару минут, вместе с женщиной в белом халате. Она была пухленькой и достаточно миловидной для своих лет (в районе сорока).
- Ну, как наш юный герой? – тепло улыбнулась женщина. – В одиночку броситься на пуму – это тебе не шутки, правда? Я – твой лечащий врач. Можешь называть меня Джулианной.
- Очень приятно, – кивнул я.
- Что ж, давай посмотрим, как поживают твои боевые раны, – решила женщина. – Думаю, будет лучше, если ты сядешь.
Она отсоединила все провода и помогла мне подняться. Герман стоял неподалеку, готовый в любой момент подхватить меня, если я вдруг начну падать.
- Кстати, Герман, – спохватился я, пока Джулианна разматывала бинты, – вы позвонили маме?
- Да, конечно, – ответил тот. – Она приедет через полчаса. А чуть позже Ромальо привезет Виолетту. Побудешь без нее какое-то время?
- Конечно, ей ведь необходимо отдохнуть, – фыркнул я.
Мне, конечно, совсем не улыбалась перспективка провести остаток дня без Виолетты. Но какое значение имеют мои чувства, когда речь заходит о ней.
Тут разговор прервался, потому что Герман увидел следы зубов пумы на моей руке. Это, и вправду, было страшное зрелище. Множество ран по сантиметру глубиной каждая, не говоря уже про клыки…
- Тебе повезло, что пума попалась не совсем взрослая, – констатировала Джулианна, внимательно изучая рану. – Иначе, ты мог бы, вообще, остаться без руки.
- А я смогу играть на музыкальных инструментах, – занервничал я. – Ну, знаете, гитара, клавишные…
- Да, если будешь постепенно разрабатывать руку, – кивнула доктор.- Только не слишком себя нагружай, хорошо?
- Не волнуйтесь, – встрял Герман. – Я попрошу свою дочь присмотреть за этим. Она тоже занимается музыкой, а еще – любит его.
- Эй! – возмутился я, с ужасом ощутив горячую волну крови, хлестнувшей по щекам.
Герман, да и Джулианна, разом фыркнули. Друг моей мамы хлопнул меня по спине и ободряюще добавил:
- Я шучу!
Однако это показалось мне не столько забавным, сколько жестоким. Герман снова пытался дать мне надежду, но я-то знаю, что мне нельзя впускать ее в сердце. Еще одной такой боли мне не пережить.
Кстати, о боли. Джулианна размотала рану на моей груди, и у нас с Германом разом отпали челюсти. Всю мою грудную клетку рассекали три широких и глубоких пореза. Будь я проклят, если не останется шрамов! Уж во всяком случае, от среднего когтя – однозначно.
Когда же Джулианна освободила от бинтов мое предплечье, я невольно облегченно вздохнул. Когти пумы лишь слегка задели этот участок, что, в сравнении с другими травмами, было не так уж плохо.
- Что ж, думаю, тебе повезло, – изрекла, наконец, Джулианна. – Теперь я сделаю тебе перевязку.
- Только нельзя ли побыстрее? – занервничал Герман, посмотрев на часы. – Скоро придет его мать. Не хотелось бы, чтобы она видела…
- О, конечно, – кивнула доктор.
Она торопливо достала из кармана халата упаковки стерильных бинтов и принялась за работу. Надо признать, эта женщина знала свое дело. Уже минут через десять она уложила меня обратно на кровать и убрала все бинты.
- Отлично, – подытожил Герман. – А когда мы можем забрать мальчика?
- А есть человек, который сможет делать ему перевязки через каждые два часа? – вопросом на вопрос ответила Джулианна.
Герман нахмурился и высказал самую дурацкую идею во всей истории человечества:
- Можно попросить Виолетту…
- Кого?! – вскричал я, подскочив над кроватью, но тут же упав обратно, сморщившись от боли.
В глазах потемнело, но я постарался этого не показывать. Просто сделал несколько глубоких вдохов.
- Ну, она же все время рядом с тобой крутится, – неуверенно добавил друг моей мамы.
- Герман, – медленно произнес я, решив объяснить подоходчивее, – вы ведь видели мои раны сейчас? И что, хотите, чтобы их увидела ваша дочь?!
Меня, действительно, задело его предложение. Вот, что это такое, в самом деле?! Отец добровольно пугает родную дочь! Мои раны заставили ужаснуться даже его – взрослого опытного мужчину. Что же они, сделают с этой девочкой? Нет, я никогда не причиню ей боль! Никогда! А уж если Виолетте взбрело в голову, что все это произошло из-за нее… И, между прочим, такая мысль вполне может возникнуть. Ведь я попал в больницу, потому что бросился защищать свою подругу. Правда, я-то об этом никогда не пожалею, но она…
- Нет, – добавил я твердо, – Виолетту трогать не смейте!
- А что же, в таком случае, де… – начал, было, Герман, но осекся, потому что дверь палаты открылась.
Но, боже мой, КТО стоял на пороге… Я едва не свалился с кровати, честно! Что за...
====== Глава 30 ======
Оказалось, что моя мама очень испугалась за меня. Так испугалась, что прямо по дороге в больницу позвонила тете Лидии. А моя заботливая тетушка немедленно собрала все свое семейство, и они вместе рванули к нам первым же рейсом. К сожалению, в этом самом семействе были и мои ненавистные кузены – Лорна и Ромеро. Так что в палату вошло сразу пять человек: моя мама, тетя Лидия, дядя Кристиано и эти двое… Весело…
Думаю, будет лучше, если сначала я поведаю некоторую часть биографии своей семьи. Начать придется издалека. Еще от моей бабушки, Лердес Дельяно, в девичестве, Монтес. Она была мексиканкой, но, в двадцатилетнем возрасте, приехала в Италию, проходить университетскую практику. Здесь она, собственно, и познакомилась со своим будущим мужем и моим дедушкой – Гуерино Дельяно. Ради него моя бабушка бросила университет, отреклась от своей семьи и осталась в Италии. Любовь была сумасшедшая – что правда, то правда. И от этой любви родилось аж четверо детей.
Старший – дядя Неро – умер, когда я пошел в первый класс. Точнее погиб. Он был архитектором, и, во время исследования подвала какого-то старого замка случился большой обвал… Его жена, Беатрис, теперь одна воспитывает дочь – Ренату. Они живут в Мексике. Самого дядю Неро я почти не помню, но с Ренатой мы неплохо общаемся. Мой дядя поздно женился, поэтому сестра на целый год младше меня.
Второй родилась тетя Агнеса. Вот с ней как раз мы, вообще, почти не общаемся. Узнав о беременности сестры, моя целомудренная тетушка устроила грандиозный скандал, назвала ее чуть ли не падшей женщиной и швырнула трубку. Ну, в общем-то, у тети Агнесы имелись основания для подобной выходки. В ее жизни все было по правилам. Она закончила педагогический университет, два года проработала учительницей математики и только потом вышла замуж за дядю Просперо. Их сыну, Тэнкредо уже двадцать лет. Они, единственные, теперь остались в Италии. Собственно, скучать по ним я не буду. Тетя Агнеса и дядя Просперо – высокомерные зануды, которые никогда не упускают случая напомнить моей маме, как глупо и безответственно она поступила, забеременев еще до окончания университета. Ну, и Тэнкредо, которому всю жизнь внушали, что правила выше чувств, стал таким же педантом со своими вечными нравоучениями. А уж моя прическа, для него, ни больше ни меньше, богохульство. Милая семейка, да?