Как выяснилось позже, шторм разметал авидронские корабли по всему морю Радости, и только в порту Бенедикта удалось установить, какие галеры спаслись, а какие навечно поглотила черная пучина. С каким же счастьем ДозирЭ, уже совсем отчаявшись, бросился на грудь Идалу, когда увидел все шесть транспортных салурисов «плавучих акелин», входящих в гавань! Впрочем, радость быстро прошла: к кораблю, где находилась Андэль, уже устремилась малая галера с поднятыми сигнальными лентами, которые извещали всех вокруг: «Мы благодарим Солнце и Небо, что вы живы!» На носу стоял Божественный.
Красивый Хо, интол Оталарисов, вот уже несколько раз встречался на «Саталикозе» с Инфектом Авидронии, выказывая ему невиданное почтение. Однако должна была состояться еще и церемониальная встреча, которая в подобных случаях обычно сопровождалась праздничным шествием. Когда наконец через несколько дней в Бенедикт пришли все суда, а пятьдесят три пропавших корабля ждать более не имело смысла — верно, все они сгинули во время шторма, — Алеклия приказал выгружать на пристань лошадей и колесницы, а также всё остальное, необходимое для «составления красочной процессии».
Однажды поздним утром в начале главной улицы Бенедикта показалась пестрая кавалькада, и горожане, уже давно поджидавшие начала церемонии и потерявшие всякое терпение, ринулись вперед, желая занять место как можно ближе к дороге. Все они, однако, были остановлены местными стражами порядка, вооруженными плетеными щитами и длинными бамбуковыми палками.
Били калатуши, призывно гудели трубы и раковины, а лючины играли «Славу Авидронии!». В небе показались воздушные шары, и толпа ахнула: многие решили, что видят Божьих посланников, снизошедших с облаков, и принялись молиться. Вскоре матри-пилоги опустились совсем низко, и на головы оталарисов посыпались кружащиеся в воздухе пестрые лепестки цветов — красные, оранжевые, синие, белые.
В голове шествия бежали колонной мальчики в коротких розовых накидках с посеребренными рожкáми и дудели, поворачиваясь во все стороны. За ними, отстав шагов на триста, шли белобородые старцы, олицетворяющие знание и опыт. Один нес в вытянутой руке клетку с птицей, другой — копье, третий — куриное яйцо, четвертый — сноп пшеничных колосьев. Все эти предметы вместе иносказательно обозначали умное и доброе послание дружественному народу Оталарисов с пожеланием мира, плодородия и процветания.
После старцев провели боевого черного слона в железных доспехах, который вызвал восхищенный гомон, а далее проследовали два больших отряда морских цинитов, одетых празднично и вооруженных диковинным и вряд ли пригодным для боя оружием, которое на самом деле использовали только в триумфальных шествиях. За трубачами, предварявшими главную часть процессии, показались знаменосцы, несущие белое с золотыми львами знамя Инфекта Авидронии, и тут все горожане ахнули и воздели руки к небу, завидев всадника в бертолетовых одеждах с короткой пикой в руках и на красном коне. Его окружали со всех сторон пешие телохранители — лучники, копьеносцы и меченосцы. «Алеклия, Алеклия!»
— Разве бывают красные кони? — спросил удивленно у отца, с виду лавочника, кудрявый мальчик из толпы.
— Это правитель Авидронии, и говорят, что он самый настоящий бог. А у богов всё возможно, ты же знаешь, — отвечал мужчина, и сам удивленный до крайности.
— Да? Ух ты! — изумился мальчуган, разглядывая во все глаза живого бога, но тут вдруг снова спросил: — А разве бог не один — тот, которому мы молимся?
— У каждого народа — свой бог, — не сразу нашелся лавочник, заметно раздражаясь от того, что мало соображает в таких сложных вещах.
— А я думал, что бог — один на всех, — разочарованно протянул малыш и тут, немного поразмыслив, едва не задохнулся от целой цепочки умозаключений, которыми смог бы запутать не только простоватого лавочника, но и авидронского тхелоса: — Но если богов много, кто из них главней? И если каждый из них, как наш, создал Шерас, то кто тогда его создал на самом деле? И тогда все ли они настоящие боги? Если наш бог не в силах вернуть нам маму и сестру, то, возможно, авидронский бог сумеет это сделать? Может быть, он сильней нашего, раз победил лимских разбойников?..
Не выдержав, лавочник дал мальчишке крепкую затрещину.
Божественный вел своего коня Анхаса шагом и больше наблюдал за его поведением, чем обращал внимание на восклицания собравшегося вдоль дороги народа. Красавец конь после долгого плавания потерял былую стать, заметно ослаб, отвыкнув от твердой почвы и тяжести седока, и ступал вначале неуверенно — его время от времени слегка заносило то в одну, то в другую сторону. Но, быстро освоившись, он стал прежним скакуном. Довольный Алеклия потрепал по шее старого друга: «Молодец, Анхас!»
Инфект проехал, оставив горожан в полной уверенности, что только что они видели живого бога. Следом, запряженная восемью буйволами, показалась высокая повозка с людьми в удивительных головных уборах. Они черпали из сундука пригоршни монет и размашисто бросали их в толпу. Золото и серебро летело во все стороны, и то и дело возникала свалка, неизменно переходящая в потасовку. Однако гиозы внимательно следили за порядком, их бамбуковые палки тут же начинали прыгать по головам, и смута быстро прекращалась.
Далее на мостовую вступила Белая либера, часть ее воинов двигалась в конном строю, а часть — в пешем, поскольку немало лошадей во время путешествия и шторма погибло. Кони отряда телохранителей Инфекта заметно отощали и, хотя были «наряжены» подобающим образом, выглядели очень плохо: они давно не получали должного ухода, к которому привыкли в дворцовых конюшнях. Но горожане, чьи головы накрыла тень от широких знамен партикул, видимо, впервые увидав столь грозное войско, были потрясены и общим его видом, и серьезностью каждого воина в отдельности, но прежде всего золотыми панцирями, в которые циниты были закованы. «Какой же силы эти воины, — удивлялись оталарисы, — если для их доспехов не жалко столько золота?»
Авидроны, в свою очередь, с удивлением разглядывали жителей города. Все как один оталарисы были малы ростом, буроволосы и пучеглазы, а одевались в широкие штаны и длинные рубахи, похожие на женские плавы. Их вид показался гордым воинам забавным, и многие из них с трудом сдерживали улыбку и лишь обменивались друг с другом понимающими взглядами.
За белоплащными последовали боевые колесницы, ведомые тройками лошадей, затем — строгие колонны Абордажной либеры, а потом — люцеи Дворцовой акелины в изящных разноцветных плавах с бронзовыми венцами на головах. Все они держали в руках пучки черных жемчужин и время от времени бросали по одному цветку в публику, и местные юноши, пораженные неземной красотой женщин, кидались за цветами гурьбой. Последней из люцей появилась Андэль в серебряной колеснице — она была облачена в голубые одеяния Духа Любви из авидронского предания, с полурасправленными лебедиными крыльями на спине…
Шествие замыкали живые «дары», предназначавшиеся Красивому Хо. Тридцать плененных в сражении при Галермо лимских вождей и с ними семьсот разбойников, следом две тысячи освобожденных из рабства жителей Оталарисов и за ними — тысяча рабов. А еще семьдесят повозок со всякими богатствами — малая толика откупа, полученного в Дуканах.
…ДозирЭ ехал на Кумире в последней конной колонне Белой либеры. По правую руку от него следовал Идал, по левую — Одрин. Вот уже много дней дорманец неотступно сопровождал грономфа, всегда, как бы случайно, оказываясь рядом, что бы тот ни делал, где бы ни находился. Наконец ДозирЭ понял, что белоплащный приставлен за ним следить, и как-то интуитивно связал это с Андэль и со всем, что произошло в последнее время. Одрин, однако, называл себя «верным другом» и на каждом углу, не скупясь на яркие краски, рассказывал, как грономф героическим поступком спас ему жизнь. Всё свое лицедейство: ухмылки, ядовитые шутки, кривляние — дорманец оставил, теперь он казался искренним, постоянно добродушно улыбался и, невзирая на собственную знатность, которой ранее кичился, готов был всегда прийти на помощь. Некоторое время назад он показал ДозирЭ, как правильно вплетать в гриву коня цветные ленты, и собственноручно очистил от опилок круп его лошади.