Гаррика навзрыд плачет в своей ложе. Прекрасные глаза актера, по- прежнему сияющие, снова и снова с грустью обводят море сочувственных лиц, пока наконец он с усилием не отрывает взор от этого зрелища.
Хотя согласно программе представления предполагалось показать зрителям еще одну пьесу, публика не пожелала смотреть ее, да и актерам не хватило бы смелости играть сейчас.
Ровно две недели спустя после того, как Гаррик простился со сценой, Шеридан подписал контракт, в соответствии с которым он стал совладельцем и главным руководителем исторического театра Друри-Лейн. Осталось тайной, как это начинающий драматург двадцати пяти лет от роду ухитрился добыть денег для приобретения столь большого пая. Шеридан заплатил наличными 1300 фунтов стерлингов, что составляло одну двадцать седьмую часть стоимости пая Гаррика. Доля участия Гаррика равнялась половине общей стоимости театра, оцениваемой в 70 тысяч фунтов стерлингов. Когда в обществе его спрашивают об этом, Шеридан посмеивается, загадочно роняет: «Философский камень!» — и выскальзывает из комнаты. Однако на поверку этот философский камень оказывается не более чем мертвым грузом закладных и ежегодных отчислений, поистине тяжелым бременем.
Несмотря на некоторую настороженность, естественную в подобных обстоятельствах, труппа Друри-Лейна приветствовала приход Шеридана в качестве руководителя театра. Увы, беспечное и потому ненадежное руководство Шеридана не в лучшую сторону отличается от упорядоченного и предусмотрительного руководства Гаррика. Шеридан уповает главным образом на везение да на свою способность в последний момент предотвратить катастрофу.
Даже многоопытные ветераны сцены крепко подумали бы, прежде чем брать на себя такую ответственность, сопряженную со столькими заботами, волнениями и опасностями. Шеридан то ли не замечает опасностей, то ли просто игнорирует их. Он берется за работу, изобилующую трудностями, сложностями, скрытыми опасностями и требующую деловой хватки, расчетливости, упорства, хладнокровия и трезвой проницательности, то есть как раз тех качеств, которыми Шеридан не обладал ни в малейшей степени.
Сезон волей-неволей приходится начинать с репертуара, унаследованного от Гаррика: с нескольких трагедий, похожих на комедии, и комедий с трагической развязкой. Вплоть до начала 1777 года Шеридан не имеет свободы выбора. Но все это время он трудится над «Школой злословия», снова и снова шлифуя пьесу, пока не доводит ее до полного блеска.
Как-то раз к Шеридану является с заискивающим видом Камберленд — вечно попадающий впросак, ничего не прощающий и ничего не забывающий Камберленд, драматург сентиментальной школы — со шляпой в одной руке и со своей очередной бессмертной трагедией — в другой. Шеридан зевает над пятым актом и, извинившись, говорит, что не спал две ночи подряд; Камберленд, ничтоже сумняшеся, приписывает эту зевоту разгульному образу жизни.