— Э? А, Ласка.
Бармен мотнул головой.
— Работает. Недорого. Паёк на день, или пару стаканов самогона. Чистая, мутантской дряни нет.
— Недорого? — переспросил Странник тихо, почти шёпотом.
Но в его голосе было что-то такое, что заставило Лысого поёжиться.
— Ну, да, — залепетал бармен, торопливо пряча глаза. — Тут все так. Закон пустоши. Кто сильнее, тот и прав.
Из угла донёсся громкий смех Клыка:
— Слышь, Лысый! Ты про закон ему втираешь? Этот закон шериф, б**дь, придумал!
Мужчина медленно отсчитал пять патронов, толкнул их по стойке к Лысому.
— Комната. И чтоб не мешали.
— Конечно, конечно, — закивал Лысый, быстро сгребая патроны. — Ласка! Иди сюда, делом займись! Обслужи клиента.
Девчонка поднялась, как автомат, и медленно, шаркая босыми ногами по грязному полу, побрела к нему. Она не смотрела в лицо, уставившись в заплёваный и заблёваный пол.
— Эй, железяка! — крикнул Струп, здоровяк. — Ты чё, нашу лучшую сучку смазал? А мы тут скучаем! Может, поделишься, а? Или у тебя там не только рука железная?
Ласка замерла, как вкопанная. В её глазах вспыхнул страх, словно от удара. Она знала, такие слова никогда не кончались просто смехом.
Странник остановился, медленно обернувшись. Его металлическая рука щёлкнула, будто затвор винтовки.
— Слушай сюда, хлам, — процедил он низко. — Ещё слово, и я вырежу твой язык вместе с глоткой.
В зале воцарилась тишина. Даже Лысый перестал дышать. Все взгляды устремились к поясу, где находился в ножнах нож.
— Я достаточно понятно изъяснился?
Клык нервно расхохотался, но смех его был фальшивым:
— Ты слышал, Струп? Железяка зубы скалит!
Его дружки вновь заржали. Странник обернулся. Красный сенсор на секунду задержался на каждом из них, будто сканируя мишени. Он ничего не сказал. Просто развернулся и, положив свою живую руку на плечо Ласки, повёл её к выходу в задние помещения. За его спиной раздался новый взрыв грубого смеха.
— Смотрите, б**дь, тормоз! — выкрикнул Клык. — Ни хера не слышит, должно быть, уши протезные тоже!
— Как и мозги, походу…
Дверь в подсобку закрылась, оставив гогочущих бандитов в одиночестве.
— Я ему кишки на вентилятор намотаю, — прорычал Струп, хватая бутылку и со всего маха разбивая её о стену.
— Не спеши, — остановил его Клык, подбирая осколок стекла и вертя в руках. — Пусть потешится, пусть расслабится. А потом мы вломимся втроём. И посмотрим, как эта железяка скулить умеет.
Щуплый, которого звали Малыш, тихо хихикнул, облизнув пересохшие губы.
— А девчонка?
— А что девчонка? Мало ты её драл во все щели?
Они снова захохотали, и смех этот был мерзкий, липкий, как слизь на гнилом мясе.
— А пока пошли взглянем на его корыто…```
Комната оказалась крошечной и душной, с заляпанной непонятными пятнами стеной и провалившейся кроватью, застеленной грязным тряпьём. Воздух густо пах пылью, потом и затхлостью. Странник щёлкнул замком на двери, и звук показался неестественно громким в тишине. Он повернулся к девчонке и резким движением пальца в перчатке показал на её рубаху.
— Стягивай.
Ласка, не говоря ни слова, с покорностью забитого животного, стянула через голову запачканную одежду и отбросила её в угол. Она стояла перед ним голая, худая, с проступающими рёбрами и синяками на бледной коже. Глаза по-прежнему устремлены в пол. Потом, не дожидаясь приказа, она молча легла на кровать и развела ноги, приготовившись терпеть. Её взгляд был пустым, отстранённым, будто она смотрела куда-то далеко отсюда.
Мужчина задержался на ней взглядом, останавливаясь на не особо красивой татуировке змеи, явно кустарного исполнения, которая спускалась с плеча, обвивая грудь, а голова рептилии, с открытой широко пастью, как бы впивалась в сосок. Красный сенсор холодно мигнул, и девчонка вздрогнула.
— Ты думаешь, я такой же, как они? — спросил он, голосом, сухим, как песок.
Ласка чуть заметно качнула головой.
— Все такие, — прошептала она еле слышно, словно сама себе. — А кто не такой… Тот мёртв.
Взгляд его скользнул вниз, по истощённому телу, и на мгновение задержался на бледной коже живота. Там, ниже пупка, тянулся старый, грубый хирургический шрам. Та самая отметина, которую в былые времена оставляла операция по спасению ребёнка, когда природа отказывалась его отпускать. Здесь, в Пустошах, такие шрамы чаще всего означали лишь одно, попытку продолжить жизнь в мире, обречённом на смерть. И, судя по тому, что девушка была здесь одна, попытку неудачную.