«О, если бы она однажды вспомнила о своем дитя! Мне бы только встретиться с ней и, узнав поближе, полюбить!»
Так мечтала Каролина. Страстное желание детских лет вновь наполнило ее душу. В детстве эта мечта не давала Каролине спокойно уснуть, затем с годами поблекла и почти исчезла, но теперь вдруг вспыхнула ярким светом и затеплилась в сердце. Кто знает, может, действительно наступит тот счастливый день, когда мать придет, окинет ее любящим взглядом и ласково скажет: «Каролина, дитя мое, теперь у тебя есть дом, ты будешь жить со мной! Я сберегла для тебя свою любовь, в которой ты так нуждалась с младенчества, и теперь она будет холить тебя и лелеять».
Шум с дороги прервал мечты Каролины и видения Шерли. Девушки прислушались и узнали топот копыт; пригляделись – и заметили за деревьями металлический блеск. Сквозь просветы в листве мелькнули алые мундиры, сверкнули каски, качнулись плюмажи. Шестеро молчаливых солдат не спеша проехали мимо.
– Мы их уже видели днем, – прошептала Шерли. – Наверное, отдыхали где-нибудь неподалеку. Похоже, они стараются не привлекать внимания, и потому выбрали этот тихий час, когда все в церкви. Неспроста! А я ведь говорила: вскоре мы увидим нечто необычное!
Едва солдаты скрылись, а стук копыт затих, как в вечерней тиши вновь послышались звуки: нетерпеливый детский плач. Из церкви вышел мужчина с ребенком на руках – румяным двухлетним крепышом, вопившим изо всех сил. Наверное, мальчуган заснул в церкви и только что пробудился. Впрочем, свежий воздух и несколько сорванных с могилы цветков быстро успокоили его. Мужчина сел, ласково, почти как мать, покачивая малыша на колене. Две девочки лет девяти-десяти, которые вышли вслед за отцом, устроились по бокам.
– Добрый вечер, Уильям, – произнесла Шерли.
Тот уже заметил ее, сразу снял шляпу и радостно улыбнулся. С взлохмаченной шевелюрой и грубоватыми чертами лица, он еще не достиг преклонного возраста, но жизнь, похоже, его изрядно потрепала. Одет он был прилично и аккуратно, а одежда детей сияла чистотой. Это был наш старый знакомый Фаррен. Девушки подошли к нему.
– Разве вы не идете в церковь? – поинтересовался он, окинув их почтительным и робким взглядом.
Впрочем, смущало Фаррена не высокое положение девушек – он преклонялся перед их молодостью и красотой. С джентльменами, например с Муром или Хелстоуном, он часто спорил; с гордыми и надменными дамами тоже становился просто невыносимым, а порой откровенно грубым, зато ценил доброе отношение и приветливость и отвечал на них сговорчивостью. Из-за упрямого нрава Фаррен не выносил упрямства в других, и потому всегда недолюбливал своего бывшего хозяина Мура. Не зная, что тот относится к нему доброжелательно и даже оказал тайком большую услугу, когда устроил его садовником к мистеру Йорку, укрепив тем самым репутацию Уильяма среди остальных семейств, Фаррен никак не желал примириться с непреклонностью Мура и испытывал к нему неприязнь. Последнее время он часто работал в Филдхеде и был очарован искренностью и приветливым отношением мисс Килдар. Каролину же Фаррен знал еще ребенком и, сам того не подозревая, считал идеалом настоящей леди. Ее изысканные манеры, поступь, жесты, изящество в одежде и во всем облике затрагивали какие-то артистические струнки его грубоватой крестьянской души. Он любовался Каролиной, как восхищался бы редкими цветами или прекрасным пейзажем.
Обеим девушкам тоже нравился Уильям: они с удовольствием давали ему читать книги и снабжали саженцами, а также предпочитали беседовать с ним, нежели со многими черствыми и напыщенными типами, которые по своему положению стояли неизмеримо выше его.
– Кто там говорил, когда вы выходили, Уильям? – спросила Шерли.
– Джентльмен, который вам не по душе, мисс Шерли, – мистер Донн.
– Все-то вам известно. Откуда вы знаете, как я отношусь к мистеру Донну?
– Ох, мисс Шерли, вы иногда как сверкнете глазами, так все и понятно! А порой, когда мистер Донн неподалеку, вид у вас насмешливый…
– А вам самому он нравится?
– Мне? На дух не выношу этих молодых священников, да и моя жена тоже. Задирают носы. Разговаривают с бедняками, словно те ниже их. И к тому же кичатся своим саном, жаль, что сан их совсем не красит! Впрочем, таких, как они, ничего не украсит. Ненавижу гордыню!