Конь Мура, вероятно, возненавидел те дни: никогда еще его не гоняли так часто и подолгу. Вся жизнь Мура протекала в разъездах, он полной грудью вдыхал свежий воздух и с энтузиазмом предавался полицейской слежке, считая, что это гораздо приятнее духоты красилен. Местные чиновники, медлительные и робкие, трепетали перед ним, а Муру нравилось пугать их и подгонять. Из-за страха за свою жизнь чиновники действовали непоследовательно и принимали расплывчатые решения. Боялись не только они: фабриканты и видные люди округи опасались, что их убьют. Только Хелстоун никого не боялся. Старый вояка прекрасно понимал, что его могут пристрелить, однако сознательно шел на риск. Хелстоуна не пугала подобная смерть, более того: будь у него выбор, он предпочел бы умереть именно так.
Мур тоже осознавал опасность, но в результате стал еще сильнее презирать тех, от кого могла бы исходить угроза. Он знал, что охотится за убийцами, и эта мысль действовала на него как шпоры на коня. А что касается страха, то Мур был слишком горд, жесток и флегматичен, чтобы бояться. Много раз, припозднившись, проезжал он через пустошь при свете луны или в кромешной тьме и при этом чувствовал себя гораздо лучше и бодрее, чем в безопасной и затхлой конторе.
В бунте оказались замешаны четыре главаря. Двоих выследили и поймали неподалеку от Стилбро, оставшихся нужно было искать дальше. Предполагалось, что они прячутся в окрестностях Бирмингема.
Мур не забывал и свою пострадавшую фабрику. Большого ремонта она не требовала: понадобились лишь плотники и стекольщики. Бунтовщики не смогли ворваться внутрь, и все станки, железные любимцы Мура, уцелели.
Трудно сказать, находил ли Мур в это нелегкое время, когда все его мысли занимали неотложные дела и жестокое правосудие, минутку-другую, чтобы поддержать огонь более светлый и яркий, нежели пламя, полыхающее в храме богини мести Немезиды. Он редко заезжал в Филдхед, а если и появлялся там, то ненадолго. В дом Хелстоуна Мур приходил только за тем, чтобы поговорить с хозяином в его кабинете, и никогда не нарушал заведенного хода событий.
А год все тянулся и тянулся, по-прежнему полный тревог. Гроза войны гремела над Европой, опустошая ее, и не было ни малейшей надежды, что она стихнет и клубы пыли и дыма над полем брани развеются. Не было ни одного утра, чтобы выпала чистая роса, столь благодатная для олив, лишь непрерывный кровавый дождь поливал зловещие в своем великолепии лавры. Куда бы Мур ни шел пешком или ехал верхом на лошади, где бы ни находился – расхаживал по своей конторе или скакал по мрачному Рашеджу, – повсюду слышал гулкое эхо пустоты и чувствовал, как дрожит под ногами земля.
Так проходило лето для Мура, но чем занимались Шерли и Каролина? Давайте вначале посетим наследницу и владелицу Филдхеда. Как она выглядит? Как влюбленная дева, что чахнет и тоскует по пренебрегшему ею кавалеру? Может, сидит день-деньской, склонившись над работой, или не выпускает из рук книги, или что-нибудь шьет, молча и не отводя взгляда от своего занятия, а в ее голове теснятся печальные мысли?
Ничего подобного! Шерли пребывает в прекрасном настроении. На лице, как всегда, мечтательное выражение, а улыбка по-прежнему беззаботная. Шерли озаряет своим присутствием старое и темное поместье. Звонкое эхо ее голоса заполняет галерею и выходящие на нее комнаты, полутемный холл с единственным окном привычно радуется шороху шелкового платья, когда его владелица переходит из комнаты в комнату, то занести букет в ярко-розовую гостиную, то распахнуть окна в столовой и впустить внутрь аромат шиповника и резеды, то переставить цветочные горшки с лестничного окна на крыльцо, поближе к солнцу.
Да, порой Шерли принимается за шитье, но, похоже, ей не суждено просидеть за ним дольше пяти минут. Едва она возьмет наперсток и вденет нитку в иглу, как внезапная мысль вновь зовет ее наверх. Вероятно, она поднимается по лестнице за старым игольником в виде книжицы с обложкой из слоновой кости, о котором только что вспомнила, или за еще более старой фарфоровой шкатулкой для рукоделия, какая ей совершенно не нужна, но в это мгновение кажется необходимой. Наверное, ей надо поправить прическу либо навести порядок в ящике комода, в котором еще утром все удивительным образом перемешалось, а может, просто захотелось взглянуть из окна на какой-нибудь приятный вид, например на Брайрфилдскую церковь и дом священника среди деревьев. Едва Шерли вернется в гостиную и возьмет в руки кусок батиста или квадрат наполовину вышитой канвы, как за дверью слышится громкое царапанье и приглушенное поскуливание Варвара, и ей приходится срываться с места, чтобы впустить собаку. День жаркий, пес входит, тяжело дыша, – значит, нужно отвести его в кухню и убедиться, что в его миске есть вода. Сквозь открытую кухонную дверь виден весь двор: веселый и залитый солнцем. Там полно птицы: индюшки с индюшатами, павы со своим потомством, жемчужно-крапчатые цесарки и великое множество голубей – белых, и с красными шейками, и сизых, и с коричневыми хохолками. Разве тут удержишься? Шерли спешит в кладовую за булочкой, а потом стоит на пороге и разбрасывает крошки, глядя, как весело суетятся ее раскормленные пернатые вассалы. Джон возится на конюшне, и с ним тоже следует поговорить, а еще взглянуть на свою лошадь. Пока Шерли похлопывает и оглаживает кобылу, возвращаются коровы для дойки. Это очень важно! Рачительная хозяйка должна остаться и сама за всем присмотреть. А вдруг какого-нибудь теленка-сосунка или новорожденного ягненка мамаша не подпускает к вымени – так ведь бывает, когда рождаются двойни! Джон должен показать их мисс Килдар, которая просто обязана покормить малышей из собственных рук – разумеется, под его заботливым присмотром. Джон задает разные вопросы о том, что делать с такой-то «полоской», таким-то «лужком» или с таким-то «островком». Хозяйке приходится сходить за широкополой соломенной шляпкой и следовать за своим помощником к перелазу в ограде, а потом вдоль живой изгороди, чтобы решить вопрос с «полоской», «лужком» или «островком» прямо на месте. Жаркий день сменяется теплым вечером; Шерли возвращается домой к позднему чаю, а после чая она никогда не шьет.