После ночи борьбы и молений встает солнце, а больному нет облегчения. Раньше утро приветствовало его легким дыханием ветерка и трелями жаворонков, а теперь с поблекших и холодных милых уст срывается лишь тихий стон:
– Ох, какой тяжелой была ночь! Мне стало хуже. Я хочу подняться и не могу. Непривычные, кошмарные сны измучили меня!
Сиделка подходит к больному, видит новую страшную перемену в знакомых чертах и внезапно понимает, что невыносимый миг расставания уже близок, и что Всевышнему угодно разбить идола, которого она боготворила. И тогда бессильно склоняет она голову, а душа покоряется неотвратимому приговору, что невозможно вынести.
Счастливица миссис Прайер! Она еще молилась, не замечая, что солнце уже взошло над холмами, когда дочь тихо проснулась в ее объятиях. Каролина пробудилась, не издав ни единого жалобного стона, которые терзают нашу душу так сильно, что – как ни клялись бы мы сохранять твердость духа, – потоки слез невольно льются из наших глаз, смывая все клятвы. Каролина проснулась, и в ней не было глубокого безразличия к происходящему. С самых первых ее слов стало ясно, что это не речь той, что навсегда покидает земную юдоль и перед ней уже открыты миры, недоступные живым. Каролина прекрасно помнила все, что произошло накануне.
– Ах, мамочка, как же славно я спала! – воскликнула она. – Лишь два раза мне снились кошмары, и я просыпалась.
Миссис Прайер вздрогнула и поспешно встала, чтобы Каролина не заметила радостных слез, навернувшихся на глаза матери при ласковом слове «мамочка» и последовавшей за ним доброй вестью.
Впрочем, еще много дней мать сдерживала радость. Возвращение дочери к жизни казалось ей мерцанием догорающего светильника: пламя то ярко вспыхивало, то тускнело и сникало; за минутой радостного возбуждения следовали часы полного упадка сил.
Больная трогательно старалась делать вид, будто поправляется, однако была еще слишком слаба, чтобы эти старания выглядели убедительно. Ее попытки есть и говорить весело часто не удавались, и прошло много часов, на протяжении которых миссис Прайер боялась, что струны жизни уже никогда не натянутся, хотя мгновение, когда они лопнут, несколько отдалилось.
Все это время казалось, что мать и дочь остались одни на свете. Был конец августа, погода стояла ясная, точнее – сухая и пыльная, потому что весь месяц с востока дул иссушающий ветер. В небе – ни облачка, но в воздухе висела белесая дымка, которая словно отнимала у неба голубизну, у зелени – свежесть, а у солнечного цвета – сияние. Почти все жители Брайрфилда разъехались. Мисс Килдар с родственниками направилась к морю; там же отдыхало семейство миссис Йорк. Мистер Холл и Луи Мур, быстро нашедшие общий язык, чему, видимо, способствовало сходство во взглядах и характерах, двинулись пешком на север, к Озерам. Даже Гортензии, которая охотно бы осталась дома, чтобы помочь миссис Прайер выхаживать Каролину, пришлось уступить просьбам мисс Манн и поехать с ней в Уормвуд-Уэллс, где та надеялась получить облегчение своих недугов, которые усилились от нездоровой погоды. Не в характере Гортензии было отказывать в просьбе, когда обращались к ее доброте и одновременно льстили самолюбию, признавая, что без присутствия мисс Мур никак не обойтись. Что же касается Роберта, то из Бирмингема он выехал в Лондон и до сих пор не вернулся.
Пока дыхание азиатских пустынь иссушало губы и горячило кровь Каролины, ее телесное исцеление не поспевало за быстро возвращавшимся душевным спокойствием, и все же настал день, когда ветер перестал с рыданиями биться в восточную стену дома и стучать в церковные окна. На западе возникло крохотное, размером с ладонь, облачко; вихрь погнал его дальше, растянул по всему небу, и несколько дней подряд грохотали грозы и шли проливные дожди. Когда они закончились, выглянуло радостное солнце, небо вновь стало лазурным, а земля зазеленела. Синюшный болезненный оттенок исчез с лица природы, и холмы, освобожденные от белесой малярийной дымки, четко высились на полукруге горизонта.
Наконец-то юность Каролины и заботы ее матери взяли свое. Благодаря им и благословенному чистому западному ветру, который ласково дышал в постоянно открытое окошко, еще недавно угасавшие силы больной пробудились. В конце концов миссис Прайер поняла, что теперь можно надеяться: началось настоящее выздоровление. И дело было не только в том, что улыбка Каролины стала ярче, а настроение значительно улучшилось. Главное – с лица, из глаз исчезло особенное, ужасное и неизъяснимое выражение, которое знакомо любому, кто дежурил у постели тяжелобольного. Задолго до того, как заострившееся личико Каролины стало округляться, а щечки и губы вновь зарумянились, в ней произошла другая, едва заметная перемена: она словно смягчилась и оттаяла. Вместо мраморной маски и остекленевшего взгляда миссис Прайер видела на подушке лицо пусть бледное и исхудалое, зато совсем не страшное, поскольку теперь это было лицо живой, хотя и больной девушки.