Кроме того, Каролина уже не просила постоянно воды. Слова «мне так хочется пить» перестали срываться с ее губ. Иногда она даже съедала что-нибудь и говорила, что еда ее подкрепляет. Исчезли отвращение и безразличие к пище, и порой Каролина сама просила подать то или иное блюдо. С каким трепетным удовольствием и с какой заботой мать готовила для дочери и как радовалась, когда та пробовала хотя бы кусочек!
С едой к Каролине возвращались силы. Вскоре она уже могла садиться. Потом ей захотелось вдохнуть свежего воздуха, увидеть свои цветы, посмотреть, как зреют плоды. Дядя, как всегда, был щедр: купил для нее кресло на колесиках, сам относил Каролину в сад и усаживал, а Уильям Фаррен катал ее по дорожкам, показывая, что сделал с цветами, и спрашивал, как ухаживать за ними дальше.
У Каролины с Уильямом нашлось немало общих тем для разговора, которые показались бы совершенно неинтересными всем остальным. Оба увлекались животными, растениями, птицами и насекомыми и придерживались одинаковых взглядов на обязанности человека по отношению к более низким созданиям, обоим нравилось наблюдать за живыми существами. Земляные осы, поселившиеся под старой вишней, гнездышко лесных завирушек, жемчужные яички и крошечные птенчики – все это живо интересовало и Каролину, и Уильяма.
Если бы тогда уже выходил «Журнал Чамберса», то непременно стал бы любимым журналом и мисс Хелстоун, и Фаррена. Она бы подписалась на него, своевременно передавала каждый номер Уильяму, и они бы зачитывались чудесными историями о сообразительности животных, свято веря каждому слову.
Этого отступления вполне достаточно, чтобы объяснить, почему Каролина только Уильяму позволяла вывозить ее на прогулку и почему ей нравилось его общество и разговоры, пока он катал ее по саду.
Миссис Прайер следовала за ними и удивлялась, что ее дочь может столь непринужденно общаться с Уильямом. Сама она говорила с ним сдержанно и сухо. Полагала, что между их сословиями лежит огромная пропасть; пересечь ее или снизойти до общения с простым крестьянином казалось ей настоящим унижением. Однажды она ласково спросила Каролину:
– А ты не боишься, милая, так свободно разговаривать с этим человеком? Он ведь может вообразить невесть что, забыться и повести себя развязно!
– Вообразить невесть что? Ты просто его не знаешь, мама! Уильям никогда не позволит лишнего: он слишком горд для этого. У него возвышенная душа.
Миссис Прайер недоверчиво улыбнулась: надо же, грубый лохматый, бедно одетый деревенщина с мозолистыми руками и вдруг – «возвышенная душа»!
Фаррен, в свою очередь, лишь хмурился, глядя на миссис Прайер: чувствовал, когда к нему относились несправедливо, и был готов дать отпор.
Вечера Каролина целиком посвящала матери, и миссис Прайер их полюбила, поскольку в это время оставалась наедине со своей дочерью и никто, даже тень человека, не стояла между ними. Днем миссис Прайер по привычке держалась чопорно, а порой холодно. Между ней и мистером Хелстоуном установились отношения весьма почтительные, но в то же время официальные. Любая фамильярность задела бы и его, и ее, они оба держались с неукоснительной вежливостью и строго блюли дистанцию, и потому вполне поладили.
С прислугой миссис Прайер обращалась не то чтобы неучтиво, но слишком сдержанно, холодно и недоверчиво. Вероятно, виной была робость, а не гордость, и миссис Прайер вовсе не хотела казаться высокомерной, но как и следовало ожидать, Фанни и Элиза не смогли в этом разобраться, а потому не любили ее. Миссис Прайер это чувствовала и сердилась на себя из-за того, что ничего не может с этим поделать, однако по-прежнему держалась замкнуто и отрешенно.
Только в присутствии Каролины она расцветала. Беспомощность дочери, ее нежная любовь согревали ей душу, она сразу веселела, становилась мягче и уступчивее, а холодность и суровость исчезали. Каролина не говорила ей о любви, да слова бы и не тронули миссис Прайер, она сочла бы их признаком неискренности, но дочь склонялась перед ней так просто и искренне, признавая ее превосходство, так доверчиво и безбоязненно вверяла себя ее заботам, что сердце матери таяло.