– Хотела бы я вернуть ему комплимент, но, откровенно говоря, когда впервые услышала, как твой замечательный друг мистер Холл читает или произносит проповеди, я не поняла ни слова из-за его резкого северного акцента.
– А меня ты понимаешь, мама? Неужели я говорю так же грубо?
– Нет, но мне бы отчасти хотелось, чтобы твоя речь была грубой, а сама ты выглядела неуклюжей и невоспитанной. Твой отец, Каролина, изъяснялся очень хорошо в отличие от твоего почтенного дядюшки – правильно, изящно, гладко. От него ты и унаследовала дар слова.
– Бедный папа! Обладая столькими достоинствами, почему же он был таким недобрым?
– К счастью для тебя, милая, ты никогда не поймешь, каким он был, а я никогда не смогу объяснить, почему он был таким. Это непостижимая тайна. Ключ от нее в руках Создателя, и пусть там и останется.
– Мама, а ты все шьешь и шьешь! Отложи шитье, я его терпеть не могу! Оно громоздится у тебя на коленях, а я хочу положить на них голову; шитье привлекает твой взор, а я хочу, чтобы ты обратила его к книге. Вот тебе твой любимый Купер.
Эти настойчивые просьбы радовали мать, и если она не сразу на них откликалась, то лишь затем, чтобы услышать их еще раз и насладиться полушутливой, полусерьезной ласковой требовательностью своей дочери. А потом, когда она наконец уступала, Каролина лукаво говорила:
– Ох, мама, ты меня избалуешь! Я всегда думала: как, наверное, хорошо, когда тебя холят и лелеют, – и мне это очень нравится!
И миссис Прайер это тоже было по вкусу.
Глава 26. Старые тетради
Когда Шерли и ее родственники вернулись домой в Филдхед, Каролина почти поправилась. Мисс Килдар, которая узнала о выздоровлении подруги из писем, не могла ждать дольше и поспешила к ней сразу после приезда.
Мелкий, но частый дождик поливал последние осенние цветы и красновато-коричневую листву кустарника, когда садовая калитка со скрипом распахнулась настежь и мимо окна промелькнула знакомая фигура Шерли. Мисс Килдар вошла с присущей ей сдержанностью. В минуты тяжелого горя или большой радости Шерли никогда не становилась болтливой, сильные чувства редко развязывали ей язык, и она осмеливалась выказывать их лишь взглядом, да и то украдкой. Даже сейчас она просто обняла Каролину, поцеловала и заметила:
– Тебе гораздо лучше. – И добавила: – Вижу, что опасность миновала, однако будь осторожна. Дай Бог, чтобы твое здоровье больше не подвергалось новым испытаниям!
Затем Шерли принялась живо и весело рассказывать о своем путешествии, но даже посреди самых красочных описаний не сводила сверкающих глаз с Каролины. В этом взгляде отражалось и глубокое сочувствие, и тревога, и даже изумление. «Может, ей и лучше, – словно говорили глаза Шерли, – но до чего же она слаба! Через какие испытания ей довелось пройти!»
Внезапно взгляд Шерли упал на миссис Прайер и будто пронзил ее насквозь.
– Когда же моя гувернантка вернется ко мне? – поинтересовалась мисс Килдар.
– Можно, я расскажу ей? – спросила Каролина у матери.
Та согласно кивнула, и Каролина сообщила подруге обо всем, что произошло в ее отсутствие.
– Отлично, – спокойно произнесла Шерли. – Очень хорошо! Только для меня это не новость.
– Как? Неужели ты знала?
– Я давно об этом догадывалась. Слышала кое-что о миссис Прайер, конечно, не от нее самой, а от других. Со всеми подробностями жизни и характера мистера Джеймса Хелстоуна я тоже знакома. Однажды вечером мы с мисс Манн долго беседовали, и она многое мне рассказала. Кроме того, это имя не сходит с языка у миссис Йорк: она пугает им молоденьких девушек, предостерегая их от замужества. Поначалу мне казалось, что не следует верить описанию, исходящему от пристрастных особ: обе дамы испытывают какое-то мрачное удовольствие, обсуждая самые темные стороны жизни. Но вскоре я расспросила мистера Йорка, и он мне ответил: «Шерли, дорогуша, если уж вы так хотите узнать о Джеймсе Хелстоуне, скажу вам одно: это был тигр в человеческом образе. Красив и распутен, мягок и коварен, учтив и жесток…» Не плачь, Каролина, не будем больше говорить об этом.
– Я не плачу, Шерли, а если и плачу, то ничего страшного, продолжай! Если ты моя подруга, то не скрывай от меня правды. Я ненавижу фальшивые измышления, они калечат истину.