Мур встал из-за стола и прошелся по комнате, затем остановился за креслом Шерли, склонился над ней и тихо промолвил:
– Обещаю сделать все, о чем вы просите, без оговорок и комментариев.
– Если понадобится женская помощь, позовите мою экономку, миссис Джилл, пусть оденет меня, если я умру. Она ко мне привязана. Миссис Джилл частенько доставляла мне неудобства, и я всякий раз прощала ее, а теперь она меня любит и булавки не возьмет без спроса. Мое доверие сделало ее честной, а снисходительность – добросердечной. Сейчас я уверена в ее преданности, мужестве и любви. Позовите миссис Джилл, но ни в коем случае не подпускайте ко мне мою добрейшую тетушку и моих пугливых кузин. Обещайте!
– Да!
– Вы очень добры, – с улыбкой произнесла Шерли, глядя на склонившегося над ней Мура.
– Вы успокоились?
– Да.
– Я буду с вами – только я и миссис Джилл – в любом, даже самом тяжелом случае, когда потребуются мое спокойствие и преданность. Вас не коснутся руки трусливых или безразличных людей.
– Вы по-прежнему считаете меня ребенком?
– Конечно.
– Значит, вы меня презираете.
– Кто же презирает детей?
– Честно говоря, мистер Мур, я вовсе не так сильна и горда, как считают люди, и мне отнюдь не безразлично их сочувствие. Но когда у меня горе, я боюсь поделиться им с теми, кого люблю, чтобы не причинить им боль, и не могу рассказать о нем тем, кто мне безразличен, потому что не хочу унизиться до их сочувствия. И все же вы не должны насмехаться над моей ребячливостью: если бы вы были так несчастны, как я последние три недели, вам бы тоже понадобился друг.
– Всем людям нужны друзья, разве не так?
– Всем, в чьих сердцах есть хоть что-нибудь доброе.
– Послушайте, у вас же есть Каролина Хелстоун.
– У вас – мистер Холл.
– Согласен. А еще есть миссис Прайер, женщина умная и добрая, вы можете с ней посоветоваться, если вдруг возникнет необходимость.
– А вы – обратиться к своему брату Роберту.
– Если вас подведет ваша правая рука, всегда можно рассчитывать на преподобного Мэтьюсона Хелстоуна, он вас поддержит; а откажет левая – на помощь придет Хайрам Йорк, эсквайр. Оба души в вас не чают.
– Я никогда не видела, чтобы миссис Йорк окружала кого-нибудь из молодых людей такой материнской заботой, как вас. Уж не знаю, чем вы покорили ее сердце, но она с вами ласковее, чем со своими сыновьями. Кроме того, у вас есть Гортензия, ваша сестра.
– Похоже, нам с вами не на что жаловаться.
– Да.
– Мы должны быть благодарны судьбе.
– Разумеется.
– И довольны тем, что имеем.
– Конечно.
– Я почти удовлетворен и благодарю судьбу. Благодарность – чудесное чувство. Оно переполняет сердце, однако не разрывает его, согревает, но не обжигает. Мне нравится неторопливо смаковать свое счастье. Когда наслаждаешься им второпях, не ощущаешь вкуса.
Луи Мур по-прежнему стоял, опершись на спинку кресла мисс Килдар, и наблюдал как под быстрыми пальцами на шелке распускаются лилово-зеленые букетики. После долгого молчания он спросил:
– Итак, тучи рассеялись?
– Полностью. Та я, что была два часа назад, и я теперешняя – совершенно разные люди. Мне кажется, мистер Мур, будто горе и тревоги, лелеемые в молчании, растут на глазах, словно дети титанов.
– Вы больше не станете взращивать подобные чувства втайне?
– Нет, если мне будет дозволено высказать их.
– Кем?
– Вами.
– Но почему?
– Из-за вашей замкнутости и сурового нрава.
– Неужели я суров и замкнут?
– Да, потому что горды.
– Отчего же я горд?
– Я бы сама хотела это узнать. Прошу вас, объясните.
– Возможно, одна из причин в том, что я беден: бедность и гордость часто неразлучны.
– Замечательная причина! Я была бы рада, если бы нашлась вторая, под стать первой. Вы уж подыщите ей достойную пару, мистер Мур.
– Легко. Что вы думаете о браке между сдержанной бедностью и своенравным непостоянством?