Не вынося одного даже имени Мура, мистер Симпсон принялся срывать злость на Луи, и сей джентльмен – сдержанный по натуре и стойкий к трудностям, но не терпящий грубых слов – сразу отказался от должности. Он был готов уехать в первый день, но согласился подождать, пока семейство не отбудет обратно на юг. Наверное, сказались мольбы мисс Килдар или сыграла свою роль привязанность к ученику. А может, у Луи имелась еще одна, более важная причина остаться. Что-то удерживало его в Филдхеде…
Дела тем временем шли гладко. Здоровье мисс Килдар более не вызывало опасений, к ней вернулось обычное расположение духа. Мур сумел развеять ее тревоги; и с того дня, как Шерли доверилась ему, страхи исчезли, на сердце у нее стало легко и беззаботно, словно у малого дитя, который не печется о будущем и во всем полагается на родителей. Луи вместе с Уильямом Фарреном – через него гувернер узнал о состоянии Фебы – в один голос утверждали, что собака вовсе не взбесилась и сбежала она из-за дурного обращения хозяина, который часто колотил ее. Конечно, они могли ошибаться, ведь и грум, и егерь доказывали обратное: мол, по всем приметам у собаки была водобоязнь, иначе с чего бы ей беситься? Впрочем, их Луи Мур не слушал и передавал Шерли лишь самые обнадеживающие вести. Она ему поверила, и все обошлось.
Миновал ноябрь, настал декабрь. Симпсоны засобирались домой, намереваясь успеть к Рождеству. Вещи понемногу упаковали, до отъезда оставались считаные дни.
Однажды зимним вечером Луи Мур достал свою тетрадь и внес в нее следующую запись: «Мисс Килдар милее, чем когда-либо. Тревога развеялась, а вместе с ней исчезли и бледность и слабость. Даже удивительно, как быстро живительная сила юности подняла ее на ноги и вернула щекам румянец.
Этим утром после завтрака – когда я видел ее, слышал, ощущал каждой частицей своего тела – я перешел из озаренной светом столовой в холодную гостиную. Случайно заметил томик с золотым обрезом – оказалось, то был сборник лирических стихотворений. Я прочитал одно или два, и не знаю, стихи ли тому виной, или они просто легли под настроение, но сердце вдруг затрепетало, кровь побежала быстрее, а лицо, невзирая на холод, вспыхнуло жаром. Я ведь тоже молод, не разменял и четвертый десяток лет… хотя она говорит, что никогда не считала меня юнцом. Однако и в моей жизни порой возникают моменты, когда мир расцветает тысячами красок, – сказывается молодость.
Настал час перейти в классную комнату. Утром там бывает приятно: сквозь низкие зарешеченные окна заглядывает солнце, книги лежат по порядку, никаких разбросанных бумаг, в камине ярко пылает огонь, не насорив еще сажей и золой, – однако на сей раз комната оказалась занята, там находился Генри, а с ним – мисс Килдар: сидели рядом.
Я уже отмечал, что она милее, чем когда-либо? Это действительно так. На щеках играет румянец: легкий, нежный. Глаза – темные, ясные и столь живые, что, кажется, говорят на языке, который я не в силах передать. Его можно лишь заметить, не услышать; наверное, на нем изъясняются ангелы, когда небеса безмолвствуют. Волосы – темнее ночи и глаже шелка, а шея, всегда тонкая и гибкая, нынче стала еще прелестнее. Легкие как тень кудри ложатся на изящные плечи богини. Прежде я лишь видел ее красоту – теперь же ощущаю.
Генри повторял с ней урок. В одной руке мисс Килдар держала книгу, второй завладел он. Этот юноша позволяет себе лишнее – одаривать ее ласками и принимать их в ответ. И сколько тепла и нежности она ему выказывает! Необычайно много! Если так будет продолжаться, то через несколько лет, когда душа его созреет, Генри, как и я, возведет ее на пьедестал.
Войдя, я заметил, как затрепетали у нее веки, но головы она не повернула. Мисс Килдар редко удостаивает меня взглядом. А еще становится молчаливой, избегает разговоров – не только со мной, но и с другими. В минуты уныния я готов принять это за отвращение и презрение. В минуты же радости ищу иное толкование: убеждаю себя, что, будь мы равны, в подобной отстраненности можно было бы разглядеть смущение, а оно вызвано любовью.
Однако что толку ждать ее любви? Что мне с нею делать?
Этим утром я посмел устроить так, чтобы мы хоть на час остались одни. Решил добиться с ней разговора. Настоял, чтобы никто не нарушил нашего уединения. Решительно подозвал Генри и сказал ему: «Ступай, юноша, куда заблагорассудится, но не возвращайся, пока я не позову».
Генри это очень не понравилось. Невзирая на возраст, он весьма наблюдателен и порой глядит на меня задумчиво и весьма странно. Он ощущает связующие нас с Шерли узы, догадывается, что в ее сдержанности со мной кроется больше чувства, чем во всех ласках, которые достаются ему. Незрелый неуклюжий львенок готов был рыкнуть на меня: ведь я приручил его львицу и стал ее стражем, – и лишь строгое воспитание сдержало его нрав. Иди, Генри! Учись, как прочие сыновья Адама, рожденные во все века, вкушать горечь жизни. Тебя не обошла стороной общая участь. Радуйся же, что любовь твоя увянет прежде, чем расцветет в жаркую страсть. Минутная слабость, приступ зависти – вот и все, что тебя ждет. Зато ревность, жгучая как солнце в зените, и ярость, которая сильнее тропической бури, обойдут тебя стороной… хотя бы сейчас.