По мнению Шерли, вкус к хорошей поэзии свойствен немногим – мало кто способен отличить истинное искусство от рифмоплетства. Ей не раз доводилось слышать, как люди превозносят какого-нибудь поэта, на первый взгляд вполне достойного восхищения, однако при прочтении его виршей сердце ее отказывалось воспринимать их иначе как праздное нытье, увешанное мишурой пышных словес, либо же, в лучшем случае, скрупулезное пустозвонство, чуть сдобренное проблесками фантазии. Прискорбно, но с поэзией истинной они разнились, как богато изукрашенная мозаичная чаша разнится с кубком из чистого золота, или же, если вы любите сравнения, как букетик искусственных цветов на шляпке – со свежесорванной полевой лилией.
Как выяснилось, Каролина знала цену подлинных сокровищ поэзии и не прельщалась обманчивым блеском мишуры. Сердца обеих девушек были настроены на один лад и часто звучали в унисон.
Однажды вечером они сидели вдвоем в дубовой гостиной. Долгий дождливый день Шерли и Каролина провели весело и ничуть не скучали друг с другом. Сгущались сумерки, свечи еще не внесли, и обе девушки погрузились в размышления. За стеной ревел западный ветер, неся со стороны далекого океана косматые тучи и ливень; за решетчатыми переплетами бушевала непогода, внутри царил безмятежный покой. Шерли сидела возле окна, наблюдая за ненастными небесами, за укутанным мглой парком, прислушиваясь к вою ветра, порой стонущего словно целый сонм неприкаянных призраков. Будь она не столь юной, веселой и здоровой, нервы ее могли бы не выдержать под натиском подобного знамения, предвещающего иным безвременную гибель. Она же находилась сейчас в поре расцвета юности и красоты, поэтому разгул стихии лишь навеял на нее легкую задумчивость. Ей вспоминались обрывки любимых баллад, время от времени она их напевала, подстраиваясь под порывы ветра, то выводя рулады в полную силу, то стихая до шепота. Каролина отошла в самый дальний и темный угол и стала почти не видна на фоне рубинового сияния углей в камине, вышагивая взад-вперед и бормоча под нос отрывки своих любимых стихов. Несмотря на то что она декламировала очень тихо, Шерли все прекрасно слышала. Вот это стихотворение:
Каролина замолчала, потому что песня Шерли, ранее звучавшая в полную силу, постепенно затихла.
– Продолжай, – попросила она.
– Тогда и ты продолжай. Я лишь повторяла «Отверженного».
– Знаю. Если уж помнишь, читай до конца.
Поскольку почти стемнело, да и мисс Килдар вовсе не была взыскательной слушательницей, Каролина решилась дочитать стихотворение до конца и продолжила как ни в чем не бывало. Бушующее море, тонущий матрос, борющийся со стихией корабль словно живые вставали перед глазами девушек; еще ярче перед ними рисовался образ поэта, который не оплакивал Отверженного, а в порыве безысходной тоски подмечал сходство между своими страданиями и мукой брошенного на произвол судьбы моряка, и, наконец, возопил из глубины отчаяния:
– Надеюсь, душа поэта Уильяма Купера обрела покой на небесах, – промолвила Каролина.
– Ты жалеешь его из-за страданий, выпавших ему в земной жизни? – спросила мисс Килдар.
– Это стихотворение он писал с разбитым сердцем, и когда я его читаю, у меня тоже сердце разрывается! Однако поэту дано обрести утешение и избавиться от гнетущих страстей в стихах – дар поистине божественный! Шерли, мне кажется, нельзя писать стихи для того, чтобы блеснуть умом или знаниями. Такие стихи не нужны никому! Разве есть нам дело до эрудиции поэта? Главное – чувства, настоящие, подлинные чувства, как бы просто и незамысловато они ни были выражены.