— Так и должно быть, — сказала она, успокаивая мои беспокойные мысли. — Так же было и с твоим другом. Теперь он и наш друг тоже. Нам даже не нужно было его заражать. В его крови уже было все необходимое. Твоя кровь. Мы только пробудили ее.
Я услышал грохот падения и вернулся в сознание. Майор даже вслепую смог отбросить зараженного. Воздух вскипел вокруг него, словно кожа Майора разгорячилась так, что могла расплавить защитный костюм. Его ярость отдавала металлическим привкусом. Я ощутил нечеловеческую пульсацию крови по его венам, будто ее качал мощный насос.
Майор набросился на зараженного, как когда-то на Осипа. Он прижал его коленом к полу. В таком же положении я видел их в лесу. Зараженный не сопротивлялся, будто не чувствовал боли и ни один удар Майора не мог остановить его на пути к главной цели. Он занес руку в неестественной позе невозможной для человека и проткнул жалом колено Майора с внутренней стороны. Жало легко вошло в незащищенную часть костюма, не покрытую металлом для большей подвижности. Это мог знать только Осип, а пользовался его знаниями зараженный.
— Они единое целое. И ты единое целое с нами.
В дыру костюма тут же набились шершни. Они ныряли туда и разрывали ткань вместе с плотью Майора, заполняя костюм и превращая защиту в клетку.
Рой торжествовал, уничтожив врага. Я не мог разделить их радость. Отмщение легло тяжким грузом, будто на мои плечи вдруг обрушилась ответственность за все, случившееся сегодня.
Зараженный сбросил с себя Майора, сопротивляющегося и ведущего неравный бой с роем внутри себя, поднялся и подошел ко мне. Открылась правая сторона рта, и он издал звук не похожий ни на человеческий язык, ни на жужжание.
— Тыжж должжжжен пожжйти сжжжо мжжжной.
Я посмотрел в угол, где все еще билась в бессмысленном сражении Надя. Я был удивлен, что она еще жива: Веспины теперь знали каждую брешь в защитном костюме. Я задал немой вопрос о ней и вдруг ощутил ответ. Как ни желал рой ей смерти, они не могли атаковать. Приближались, но запах ее кожи, словно дурманил их, и заставлял забыть о голоде: скрывал его и пьянил.
— Может, хватит смертей на сегодня? — спросил я.
Мой вопрос разнесся по рою, но ответ пришел извне, откуда-то далеко. Я не управлял роем, не принимал решения за них, но был их частью, и меня впервые в моей жизни слушали.
— Пусть будет так.
Я пытался встать, придерживаясь сведенными впереди руками за стену. Нога болела так, словно разваливалась на куски изнутри. Запястья под наручниками горели огнем.
— Впусти нашу кровь, и мы сделаем так, что ты не будешь больше страдать, — подсказал сладкий голос. Ее шепот облегчал боль лучше морфина.
Я посмотрел на жужжащий, дрожащий ком шершней. Похоже, Надя не пыталась больше отбиться, но не могла и сбежать. Она свернулась калачиком и вжалась в угол, а ее плотной стеной обступили Веспины. Но она хотя бы была жива. Что значила моя боль в сравнении с чужими жизнями?
— Твоя боль — наша боль. Мы тебе не угроза. Мы твоя семья.
Я кивнул и приоткрыл большую часть своего сознания, сохраняя в глубине души, словно драгоценные камни в шкатулке, самые болезненные воспоминания в моей жизни — события сегодняшнего дня.
Ее присутствие я ощутил сразу, будто кровь вмиг загустела и перестала курсировать по венам — застыла в жилах, обездвиживая тело и останавливая саму жизнь во мне. Она стала мной на долю секунды или на целую вечность, изучая каждую клеточку и каждый уголок сознания. Я гнал прочь мысли о самом ценном моем сокровище и о главном своем оружии, но мне показалось, она все равно о нем узнала, едва только притронулась к моему сознанию.
Когда все кончилось, боль утихла настолько, что я смог выпрямиться, будто нога никогда и не была прострелена. Я услышал хруст, когда слишком резко шагнул вперед, и решил на всякий случай на нее не наступать.
Зараженный разрубил наручники одним быстрым ударом жала и захромал впереди. Ему не нужно было показывать мне дорогу. Я и так ее знал. Она вложила ее в меня так незаметно, что мне казалось, я всегда знал, куда нужно идти. Не знаю, что еще она оставила во мне, но я не мог сопротивляться навязчивому желанию взлететь. Это облегчило бы нагрузку на ногу, и мне не пришлось бы о ней больше думать. Я попытался напрячь спину, но как ни старался, мне не удалось почувствовать крылья.