— А зачем ты пытаешься убедить меня в ней? Хочешь, чтобы я стал частью вашего улья?
— А разве может человек стать частью улья? — она улыбнулась, хотя я и не видел улыбку на ее губах. — Нет. Мной движет интерес. Тот же интерес и инстинкт выживания, который двигал моими сородичами, нашедшими твою мать и меня. Все, чего мы хотим — это создавать жизнь и жить. В этом смысле мы намного понятнее наших создателей.
Ее рука дернулась, словно от непроизвольной судороги, но ладонь мягко и уверенно легла на стену. До этого момента я не обращал внимания на место, где оказался, но сейчас взглянул на соты в стенах и охнул от ужаса. Сотни и сотни огромных личинок величиной с человеческого младенца отозвались на прикосновение матери. Они словно проснулись, задергались, ожили. Я сфокусировал взгляд на ближайшей соте, и заметил, как оттопырилась тонкая и бледная оболочка под напором крохотной детской ручки.
«Кого вы тут создаете?»
— Мы создаем жизнь. Не надо думать о нас, как о злодеях. Нас такими создали люди. Лучше загляни глубже в наши сердца и все, что ты увидишь — желание жить. Никакой человеческой алчности или жестокости. Никакой ненависти или злости. Только любовь к жизни.
Она заставила меня посмотреть глазами каждого шершня. Хотела, чтобы я увидел в них чистую и спокойную энергию жизни, не омраченную ничем, кроме чувств, любви к работе и самому существованию.
Я словно вглядывался в темноту. Жажда жизни Веспин разительно отличалась от тех же человеческих чувств. Она была искренней, но в тоже время пустой и бессмысленной. Безвкусной.
— Ты видишь? Мы не вы. Нам не нужна война, которую затеял вид, к которому ты все равно тяготеешь больше, чем к нам. Я предлагаю тебе встретить своих братьев и сестер, прежде чем я отпущу тебя.
«Отпустишь?»
— Да, потому что мы не убиваем себе подобных, в отличие от людей.
Лица Липы, Осипа и Майора, словно свечи, загорелись в воспоминаниях.
— Один из них до сих пор жив, второй был убит по твоей воле, а третий — лишь вынужденная мера. Он нужен нам для выживания. Он подарит мне много сил, чтобы мои дети жили. А вот и они.
Знакомые ароматы приближались из черноты прохода. Я не удивился, а только горько хмыкнул, когда увидел ту самую троицу, о которых Липа сообщил патрульным. Тараканы.
«Вот оно как. Но они же прошли проверку на моем планшете. Ни один зараженный не смог бы ее пройти».
— Они не заражены. Так же, как и ты, они были рождены такими. Им повезло: они росли со своей настоящей семьей. Теперь и ты можешь стать ее частью. Только ты этого не хочешь. Сопротивляешься, чтобы оставаться изгоем.
Я сразу увидел ее глаза. Те самые, янтарные, прекрасные. Я успел забыть ту мимолетную встречу, но сейчас все сложилось в единую картину.
Лоб стянуло болью — это усики завибрировали. Братья и сестры посылали сигналы, которые невозможно описать человеческими словами. Родное и близкое чувство едва коснулось меня, словно щекотка за ушами. На долю секунды я представил, как здорово было расти на свободе с целым роем единомышленников вокруг, а не в одиночестве в тюремной камере с мягкими стенами.
— Мои дети сразу почувствовали, кто ты. Они вышли к тебе, но ты был с тем, другим. Они дали вам свободу уйти и оставить нас всех в покое. Ты бы услышал их слова, если бы не был так увлечен человеческими эмоциями. Мы все оказались отравлены горечью твоей обиды. Истинную суть в тебе заволокло пеплом человеческой натуры. Ты мог бы сбросить его и начать жить, но мы не станем тебя заставлять. Мы не люди, чтобы запирать кого-то в угоду своим желаниям или ради выгоды. Я хочу, чтобы ты сам сделал свой выбор.
Она отпустила меня. Пусть я все еще стоял еще в ее царстве, но был свободен: она отпустила мой разум. Исчезла так же легко, как появилась.
Несколько секунд я колебался, ждал подвоха и не мог поверить, что она действительно позволила мне стать собой. Я искал, где может скрываться уловка, боялся, что попадусь в ловушку, если дам мыслям зайти слишком далеко, но все говорило в пользу того, что королева мне не врала. Она отпустила меня, чтобы я принял решение. Сам. Как личность. Каким бы оно ни было.
Во мне боролись две стороны. Человеческая часть, приученная ненавидеть Веспин, скорбела по Липе. Мне хотелось уйти, сообщить об увиденном, исполнить свой долг и спасти других несчастных, обреченных на смерть ради ее выживания.