***
Я уже не кричал, когда пришли они. Трое мужчин в черном. Один с блокнотом и диктофоном, второй с камерой, а третий, со строгим и цепким взглядом. Он сел на стул в углу и оценивающе меня оглядел. С ними зашла медсестра. Она разложила несколько шприцов: с синей, красной и желтоватой жидкостями. Один, с прозрачным препаратом, она отложила подальше.
— Итак, начнем, — скомандовал мужчина со стула.
Он задавал вопросы обо всем. Кто я, как мое имя, где я вырос, будто сам он этого не знал. Я не отвечал. Разглядывал лампу на потолке и думал, хватит ли мне мужества откусить себе язык и захлебнуться кровью и дадут ли мне умереть так легко.
— Дайте первую инъекцию, — скомандовал мужчина и обратился ко мне: — Предупреждаю, будет неприятно.
Он не соврал. Мне показалось, что в красном шприце лава. Она растеклась по венам, разъедая все на своем пути, словно серная кислота. Я выгнулся от боли и сильнее сжал зубы, чтобы из меня не вырвался крик.
— Раз на мои вопросы ты отвечать не хочешь, может, расскажешь сам, что случилось восемнадцатого августа? Что было в день взрыва? Или позволишь нам догадаться самим и просто подтвердишь наши слова?
В ушах стоял противный высокий писк от боли. Слова ведущего допрос долетали до меня словно издалека. Он повторял снова и снова их версию событий, которую я уже знал, благодаря Генералу, а сейчас слышал через слово.
— Ты спланировал это один?
Голова кружилась, и все плыло перед глазами, а мошки от яркого света лампы плясали причудливый танец, словно я смотрел в калейдоскоп, открывающий не только новую картинку, но и новый виток боли.
— Как ты вывел из строя вышку связи?
Кожа горела и чесалась. Насколько доставали наручники, я раздирал кожу короткими ногтями и чувствовал, как отходят слои эпидермиса. Я пытался расширить отверстие в коже, чтобы лава могла вытечь из моего тела вместе с кровью.
— Дайте вторую инъекцию.
Я сфокусировался на синей жидкости, заполняющей вены. Пусть это будет что угодно, лишь бы успокоило огонь внутри. По коже пробежали ледяные мурашки. На этот раз сковало мышцы.
— Кто тобой руководил?
Пока кожа и кровь горели, мышцы окаменели, превращаясь в ледяные оковы. Я не мог пошевелиться. Легкие сдавило холодом так, что изо рта вырвался пар, и я едва мог вдохнуть. Если бы не адская невыносимая боль, бросающая меня и в жар, и в холод одновременно, я непременно засмеялся бы в лицо своим мучителям.
— С кем из оппозиции ты сотрудничал?
Мне едва хватало сил, чтобы дышать. Я закрыл глаза и погрузился в черноту. Чувство облегчения не пришло. Небытие не смыло мою боль. Оно только усилило и без того невыносимые муки. Я не выдержал и закричал.
— Введите токсин.
Я не почувствовал укола. Блаженство растеклось по телу, словно мед. Оно показалось мне смутно знакомым. Я слышал вибрации со всех сторон и пытался ответить им, но дыры во лбу рвали меня на части тупой болью, отдающей прямо в сердце.
— Теперь поговорим? — вкрадчиво спросил все тот же грубый голос.
Я открыл глаза. Мир кружился, разделялся на несколько сотен картин и срастался вновь.
— Я знаю, что вы мне вкололи, — я не узнал свой голос. — Это токсин Веспин. Тот, который вы вживили обычным шершням.
— И откуда у тебя такая информация? Тебе ее рассказали дружки оппозиционеры? Как они на тебя вышли? Через кого?
Я рассмеялся. От медсестры запахло острой опасностью. Она подала голос:
— Мы должны ввести анти-веспин через три минуты, чтобы он не обратился. Я буду вынуждена доложить Генералу о нарушении, если мы этого не сделаем.
Мужчина встал со своего стула и подошел ближе к моей кровати. Он не обратил на медсестру никакого внимания.
— Назови имена. Кто из твоей команды был замешан? Через кого вы общались? Как давно вы работаете на них?
Но я только смеялся. Может, обычных людей токсин и мучил, но меня он исцелял. Принимал в объятия, словно прощая провинившегося ребенка.
— Имена!
— Нужно вводить антидот!
Я поднял взгляд на камеру у потолка. На ней горел желтый огонек. Я помахал рукой в его сторону, гадая, что сейчас чувствует Генерал, глядя, как я подписываю себе смертный приговор. Любого зараженного и обращенного ждет смерть, а меня еще и публичная, чтобы обвинить в чужих грехах.