Пожалуй, хватит на сегодня, тяжело вспоминать те дни. Сколько парней погибло хороших из-за Гитлера этого. А девчат наших, не меньше, наверное. Вспоминать страшно...
ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ.
В январе 1944 года, я наконец получил письмо от старшего брата Алексея. Он писал, что служит в артиллерии наводчиком, и с нетерпением ждёт окончания войны, чтобы вернуться домой. Недавно вступил в ВЛКСМ, чему очень радовался. Про себя Лёша почти ни чего не рассказывал, только спрашивал, как у меня дела, как здоровье после ранения. В ответ я тоже не жаловался. Помню спросил, какое орудие он наводит и где находится, в надежде, что, если не далече, то и встретиться можно. Только он так и не ответил. Видимо не до этого было. Уже после войны, через много-много лет, я узнал, что он служил в войсках НКВД. Выполняли они особые задания по борьбе с диверсионными группами противника, да и сами тоже за линию фронта ходили. Возможно, имеет медаль, да не одну, потому как, в архиве есть информация о награждёнии "За оборону Москвы" полного тёски брата, но без указания года и места рождения. Только больше я ничего не смог выяснить. Гриф совершенно секретно, как ни как значится. Погиб мой брат первого февраля 1945 года при ликвидации бандитской группировки на территории Литвы. Похоронен в городе Паневежис, в одиночной могиле.
ПЕРВАЯ НАГРАДА.
Тем временем, начиная с февраля, мы постоянно шли в наступление. Я только и успевал, что в бак бензин заливать, да с передовой за снарядами ездить. К концу месяца, в ходе Рогачёвско-Жлобинской наступательной операции, наша Армия освободила Рогачёв, и в упорных боях нам удалось захватить плацдарм на реке Друть. Уже потом, летом, с этого плацдарма начнётся блестящая по замыслу и исполнению операция "Багратион", результатом которой станет освобождение Белоруссии и разгром группировки противника "Центр". Нашей дивизии после февральских боёв прикрепят название Рогачёвской. Я считаю заслуженно.
Тогда не только дивизию, но и много кого ещё наградили. И мне даже медаль "За отвагу" вручат, в конце марта. А по мне так, всех поощрять надо. Все под пулями и осколками бегали. А я всего лишь за рулём сидел. Моё дело не хитрое было, только сноровки и удачи требовало. Наши тогда, как раз мост понтонный через реку проложили и, на плацдарме закрепились. Немцы, как прочухали про это, сразу туда пехоту с танками пустили, ну а мы следом за пехотой кинулись. Я расчёт привёз и за пополнением рванул. Обратно подъезжаю, а снаряды немецкие рядом с мостом ложатся. Но тут уж не до сомнений: газ в пол и на скорости по понтону к своим. Снаряды выгрузил, раненных погрузил и за новой партией. Сколько уж раз, я так ездил, не помню, но плацдарм мы удержали. Правда и машине моей досталось, в нескольких местах следы от осколков и стёкла выбило. Но главное сам не ранен, а царапины не в счёт.
Тут у нас снова линия фронта остановилась. Но это и понятно, надо было сил поднакопить, да людьми пополниться, хотя убитых не так много я видел, но раненных хватало. И среди нашего полка, многие в госпиталь уехали. Так в этом, ничего удивительного и нет, мы же в самой гуще боёв были.
Весну мы вроде, так всю и простояли, и всё бы хорошо было, да только у нас трагедия произошла. Во время обеда в палатку, где столовая с кухней находились, снаряд залетел. Там в то время, как раз народу много было, и снаружи очередь огромная стояла. Хорошо помню, что наша батарея увидев сколько там человек скопилось, развернулась. Мы решили в лесу перекусить тем, что было в запасе. Только тушёнку открыли и бац... Снаряд один был, но точно в палатку угодил. Убитых и раненных не сосчитать. После этого приказ по дивизии прошёл, чтобы скоплений у кухни не было и входили только небольшими группами, а получив еду отходили подальше. Эх, как бы знать, где упадёшь, соломинку постелил. Но, видимо, от судьбы не уйдёшь. Кому от осколка погибнуть, тот не утонет.
А уже в июне незадолго до начала новых боёв, я сам чуть было в штрафбат не угодил. А дело было так. Нашему ротному, ну тому, кто нас на вокзале в октябре забирал, орден Красного знамени пришёл. Достал он где-то спирту по этому поводу, и разлил нам по кружкам. Каждому грамм по 100 вышло, наверное. Вроде бы не много, но от неподготовленности развезло меня и в сон склонило. Уснул я так крепко, что из пушки не разбудить было. А тут, как на зло, тревога. Немец под соседней деревней, наступление развернул. Нашу роту и бросили в помощь пехоте. Будят меня, а я глаз открыть не могу. А мне: "Ваня, вставай. Фашист прёт на прорыв". Вот я кое-как встал и за руль. Расчёт в кузов с орудием, и помчались. Гоним по ухабам этим, и уже рядом снаряды рвутся, и до позиций наших чуть-чуть осталось, а меня как подкинет и в дерево прямо. Страшный силы удар. Весь расчёт вместе с миномётом через кабину перелетел. Ладно не убился никто. Сам-то я тоже сильно об руль грудью ударился, но будучи захмелевшим не почувствовал этого вначале. Вылез из машины, а ноги подкашиваются. Сзади слышу, автомобиль останавливается. Из него командир полка выскакивает, на меня смотрит, спрашивает что-то, а я двух слов связать не могу. Он вскипел тут же, всех под трибунал отдам, кричит, если сейчас же на позицию не выйдем. А ты говорит, здесь оставайся. Машину, мол, сторожи. Потом с тобой разберусь. Ну, я трёхлинейку (винтовка "Мосина") обнял и под деревом с ней уселся. Проснулся часа через два, уже трезвый. Тут и понял, в какой ситуации я оказался: до трибунала не далеко было.