Меркулов махнул рукой.
— Да все такой же! Просто привыкли к нему. Хотя… — Меркулов усмехнулся: — Знаете, какой у меня однажды с ним казус получился? — Меркулов смеющимися глазами посмотрел на соседа.
— Ну, ну, давайте… — ободрил Середин, радуясь в душе, что можно не думать об аварии.
— Пришлось однажды быть на вашем заводе. Начал я директору, Логинову вашему, про Григорьева рассказывать… Тогда, откровенно замечу, я смотрел на Григорьева, как на чудо какое-то, и при случае готов был посудачить о нем… Логинов не дослушал, порылся в столе, вытащил какую-то бумажку и говорит: «Вот, полюбуйтесь, что прислал нам ваш оригинал…» Прочел я и понял — самая разбюрократическая отписка, а главное, по какому поводу! Новую литейную машину, детище моего отца, решено было осваивать на вашем заводе… — Меркулов живо взглянул на Середина. — Да вы знаете, наверное, эту историю?
Середин кивнул. События на заводе, связанные с новой, только что разработанной в институте Ивана Александровича Меркулова машиной непрерывной разливки стали ему были хорошо известны. Из-за них главный инженер Ковалев, родственник Григорьева по жене — обстоятельство, сыгравшее в этой истории осложняющую роль, — слег в больницу с тяжелым инфарктом. Ковалев понимал, что машина-то была стоящая, принципиально отличная от действовавших на заводах громоздких установок с вертикальными шахтами, выдавала горизонтальный слиток. Он требовал от директора установить машину как можно скорее. А тот тянул, не встречался с проектировщиками, боялся неизбежных потерь металла во время освоения нового агрегата. И при этом ссылался на злополучное письмо Григорьева.
Однажды на совещании — Середин там присутствовал — директор, видимо, не сладив с собой, сказал во всеуслышание, что когда-то Ковалев был в семейной ссоре с Григорьевым и потому-де сейчас назло своему родственнику требует форсировать установку неопробованной машины, неизвестно еще, как она будет работать… Директор вытащил из стола письмо Григорьева и потряс им. Да, письмо о разливочной машине можно было истолковать и так и эдак, Середин сам тогда был поражен его содержанием. А Ковалева прямо из директорского кабинета увезла скорая.
Меркулов правильно передавал свой разговор с Логиновым: директор при случае за глаза срамил Григорьева, но и пользовался его отпиской для того, чтобы затянуть установку машины. Металл любой ценой — вот что нужно было Логинову. Металл, а не освоение новой техники!..
— Прочел я письмо, — продолжал Меркулов, — и до того мне обидно стало, поверить трудно. Сам удивился — почему обидно? Мы Григорьева тогда за глаза поругивали, кое-кто и посмеивался над ним. А тут вдруг откуда ни возьмись обида за него… Вот, думаю, чем же он берет, этот тип?.. Извините за такую вольность языка. — Меркулов приостановился и, коснувшись рукой локтя Середина, спросил: — Ну чем? Вот вы его давно знаете, скажите чем?
— А черт его знает, — сказал Середин. — Чем-то действительно берет, его у нас на заводе до сих пор помнят и никому в обиду не дают, хотя многим от него покоя не было.
— Вот и я так, — кивнув сказал Меркулов, — черт его знает почему, а обидно стало: неужели, думаю, Григорьев и в самом деле свихнулся, стал бюрократом? Какая же тогда цена всем его штучкам? Выходит, просто на свой манер пустопорожний оригинал? Машина отцовская — это же путь к модернизации завода… А тут еще, надо вам откровенно сказать, родственные чувства взыграли. Ну, нехорошо на душе стало! Понимаете, нехорошо!
— Понимаю, — подтвердил Середин.
— Попросил у директора копию той бумаги, вернулся в министерство и сразу отправился к Григорьеву. Человек он у нас доступный, каждого работника всегда примет, лишь бы предварительно записались. Правда, больше пятнадцати минут не разговаривает, требует, чтобы укладывались, как говорится, в регламент. «Как вы, говорю, Борис Борисович, могли подписать такое письмо на завод о литейной машине?» Он нахмурился, спрашивает: «Копия с вами?» Понял, что я с пустыми руками не приду. Протягиваю ему через стол ту бумажку. Прочел, нахмурился, положил ее перед собой и отвернулся к окну, подпер щеку кулаком, — да вон как сейчас сидит… — Меркулов повел глазами в сторону Григорьева, уставившегося в иллюминатор. — Какой-то буроватый румянец у него проступил. Ну, думаю, кончились наши отношения, знаться не захочет, а ведь я по работе с ним то и дело встречаюсь. Зачем полез на рожон? А он вдруг повернулся ко мне, рассмеялся, еще больше побурел и говорит: «Значит, я уже стал обкатываться…» И в этих его словах почувствовал я признание вины и зарок — отныне внимательней читать письма, которые ему подсовывают на подпись. А может быть, хитрил, по каким-то неизвестным причинам нарочно такое письмо сочинил — до сих пор не знаю. От него всякое можно ожидать. Взял я со стола бумажку, порвал, бросил в корзинку, пожал ему руку и вышел из кабинета. Не мог в тот момент собраться с мыслями и вести разговор по существу. — Меркулов затянулся сигаретой, выпустил вверх дым, тотчас подхваченный струей вентилятора, и откинулся на спинку кресла.