Но все это теперь позади. Строительство новой домны на логиновском заводе того гляди начнется, и это сейчас, в обстановке аварийной ситуации, особенно благотворно повлияет на людей.
Да, причины аварии могут оказаться значительно важнее самой аварии, вернулся он к мысли, возникшей у него в начало полета. Чем они, эти причины, грозят в будущем? Ответ на этот вопрос — главная цель его поездки на завод, хотя даже работающие с ним люди вряд ли догадываются о его планах. Надо ознакомиться с положением дел на заводе, где он давно не был, и потом выработать план действий, который может оказаться шире, чем монтаж одной, хотя и мощной печи…
Но ближайшая задача все же уточнить, сможет ли завод после выхода из строя шестой домны дать обещанный Логиновым миллион? Так или иначе надо и морально, и по существу помочь заводскому коллективу встать на ноги. Важно создать перспективу дальнейшего развития завода, и вот в этом-то особую роль должно сыграть начало строительства новой мощной печи.
А дальше решающая роль в нормализации положения на заводе, конечно, будет принадлежать Ковалеву. Один Логинов не справится. Только ковалевское знание производства, железная хватка — бывает он и груб, и нахрапист, что сделаешь, жизнь на заводе по головке не гладит, — могут вывести коллектив из того тяжелого положения, в какое его поставила авария. И еще: умеет Ковалев найти «главное направление», и это его качество решает. Но и ему надо помочь, подготовить реальные условия для дальнейшей его работы. Скорее бы старику выйти из больницы и браться за дело…
XVIII
Ощущение беспокойства и какой-то своей вины вернулось к Середину. Он запрокинул голову на высокую спинку и закрыл глаза, вслушиваясь в ровный гул двигателей. Ни о чем не хотелось думать, и все-таки мысли его, помимо желания, возвращались к аварии. Он понял, что все время, пока следил за Григорьевым и разговаривал с Меркуловым, каким-то чудом не прерывал своих размышлений и только сам для себя делал вид, что и Григорьев, и то, что говорил Сергей Иванович, — все это занимает его.
Лишний миллион тонн… Мог ли завод дать лишний миллион тонн стали? Десять процентов к плану, даже несколько меньше… Мог! Должен был дать. Такова обстановка в стране… Трудно, а должен был и мог дать вопреки какому-то брожению умов, которое все время подспудно ощущалось на заводе. На собраниях принимали обязательство, а в разговорах друг с другом сомневались. Вот ведь настроения! Но так ли надо было давать металл, как давали? Так ли надо было давать этот миллион?.. А если сказал бы, что «не так», был бы понят? Вряд ли. Осудили бы за неверие. Надо было молчать. До поры, до времени. В этом была вина его, но и сила его. Он достаточно опытен и успел узнать, что очевидное не всегда принимается как очевидное, если затрагиваются интересы людей… лучше сказать — мелких людей. Махание кулаками не помогает, лишь еще более осложняет обстановку. Мальчишки, которым хочется только одного — чтобы не было тишины, могут упрекать в том, что ты боишься. Но устроить шумную драку не хитро. Надо в драке устоять, иначе к чему шум? Теперь с этой аварией подошли к какому-то пределу. Теперь начнется…
Но не ко времени начнется! Не ко времени! Вполне достаточно ему душевных терзаний. Он исстрадался от укоров самому себе за то, что Наташа, с которой прожито почти двадцать лет, ушла от него. И еще неожиданнее своей новизной и силой сознание ответственности за судьбу другой, недавно чужой ему женщины… Противоречивые чувства не дают покоя ни днем, ни ночью. Будто какая-то лавина обрушилась на него, перекроила все представления о жизни, выбила из-под ног, казалось, такую прочную почву, скалу, на которой — давно ли? — он незыблемо стоял. Как легко, без каких-либо сомнений порицал он сам тех, кто гнулся и шатался под напором запоздалого и неожиданного чувства. Как искренне удивлялся человеческой слабости других, неумению оставаться самим собой или еще более неожиданной и еще более необъяснимой твердости перед общим осуждением. Добровольная ломка всей жизни, всего, чем много лет жил человек, казалась невероятной, не поддающейся никакому анализу. Он поражался, негодовал вместе со всеми, выносил или, по крайней мере, одобрял порицания и взыскания, разделял общественное презрение. А теперь… превратил в обломки собственную жизнь. Знает ли Григорьев? Жены были подругами, Наташа, наверное, давно написала Светлане о семейном разладе. Но Григорьев делает вид, что ему ничего не известно, не хочет вмешиваться в чужую жизнь. И хорошо, что не хочет, чем тут поможешь? А досужим любопытством он никогда не отличался. Как все не ко времени!..