Середин открыл глаза и выпрямился. Никто в самолете не спал, пассажиры заглядывали в иллюминатор, те, что сидели ближе к проходу, вытягивали шеи, наклонялись, пытаясь через плечо соседа посмотреть наружу. Самолет завершал рейс, всем хотелось увидеть город и завод сверху. На транспаранте впереди неярко проступали слова: «Не курить! Пристегнуть ремни!» Середин наклонился к иллюминатору. Внизу, близко, стоя как-то непрочно, косо, словно вот-вот готовы рухнуть, проплывали трубы мартенов и грязно-ржавые, оплетенные трубопроводами доменные печи — самолет делал вираж. Разрушений Середин не успел заметить.
Когда самолет коснулся колесами посадочной полосы и остановился, Середин увидел через иллюминатор неподалеку на бетонных плитах аэродрома новую приземистую черную «Волгу» и признал в ней директорскую, присланную за ними.
По трапу первым спустился Григорьев. Все они пошли к «Волге». Григорьев устроился рядом с водителем, Меркулов нырнул в машину, Середин сел последним. Машина помчалась по узкой ленте шоссе, стлавшейся с увала на увал мимо выцветших мокрых полей. Ни города, ни завода не было видно. Лишь где-то впереди из-за далеких, отдававших лиловой синевой горбин медленно вылезали белесые, почти сливавшиеся с неярким небом клубы дыма или пара. Там и стоял пока еще не видный завод…
Середина назначили начальником доменного цеха этого завода лет десять назад, когда Григорьев стал директором. Не так-то просто было возглавить цех после Григорьева с его странным характером. Людям нравились его молчаливость, за которой угадывалась постоянная работа мысли, его изречения, заставлявшие гадать, что он хочет сказать, а прежде всего, конечно, умение как бы проникать мыслью в забронированную, наглухо закрытую доменную печь и предсказывать ее «поведение». Во время войны Григорьев дважды был в США, знание мировой металлургии обогатило его опыт и теоретическую подготовленность. Сменить такого начальника цеха было нелегко, и потому Середин месяца три под разными предлогами затягивал ответ, не торопился давать согласие. Потом уехал в отпуск, надеялся, что махнут на него рукой, найдут другого.
Григорьев вызвал его сразу после отпуска.
— Ты почему отсиживаешься, ко мне не идешь? — спросил он, когда Середин минута в минуту в установленное время явился к нему.
— Работаю… — неопределенно сказал Середин.
Григорьев помолчал, не вступая в спор. Потом сказал:
— Надо, чтобы люди сразу почувствовали появление нового начальника цеха…
Этого разговора было достаточно, чтобы Середин взялся за дело. С Григорьевым-директором было нелегко работать, Середин был в постоянном напряжении: по разным побочным признакам все время ощущал, что Григорьев изо дня в день следит за работой печей. Только однажды Середин недосмотрел: Григорьев по диспетчерским сводкам не мог не заметить просчета на одной из домен. Но Середин тут же, ничего не говоря директору, принял меры. Он знал совершенно точно, что Григорьев догадался о его вмешательстве в технологический процесс и удовлетворен его действиями, хотя вслух на этот счет не высказывался.
Да, с ним нелегко было работать, но ведь завод тогда не разрушался, спокойно набирал темпы. А что теперь?..
«Волга» уже мчалась по улицам, густо заросшим деревьями, пересекала трамвайные пути, обгоняла машины. Впереди за синевшим рядом водохранилищем стал виден завод с раскосматившимися по ветру, подкрашенными рыжей окисью железа и белизной пара дымами.