— Зря вы Омара послали, — сказал я Абу Кхаледу. — Он же тупой, он собственную пятую точку с фонариком не отыщет.
На рассвете молодой человек вернулся. Пьяный в стельку. Качаясь, ввалился в землянку и заблевал одеяло.
Через несколько часов он протрезвел и с широкой ухмылкой сказал мне:
— Ларри, я это сделал. Теперь я тоже мужчина.
Ему не повезло: зиммедар услышал эти слова, и парню здорово влетело. Технарь потом поделился со мной подробностями. Омар занимался любовью с дочерью пастуха, которой только-только стукнуло тринадцать. И теперь в наказание должен был выдержать тридцать дней поста, то есть не есть ни крошки в течение светлого времени суток. Одна беда: Абу Кхалед почему-то решил, что мы спелись, и меня заодно с Омаром лишили пищи.
Настало двадцать первое февраля. Мои похитители с утра висели на телефоне (у них тут имелась спутниковая связь). Примерно в полдень они получили долгожданную новость. Сикандар и Рашид взорвали себя, погубив тридцать неверных.
Вечером террористы закатили целый пир. Мунир с Альтафом зарезали корову. Я так и не притронулся к мясу. Не смог. Меня преследовало воспоминание о глазах Сикандара. Той ночью в норе было холоднее, чем в преисподней.
В четыре часа Абу Кхалед совершил молитву, и мы сразу тронулись в путь.
— Военные устроят облаву перед рассветом, — объяснил Технарь. — Поэтому нужно срочно менять диспозицию.
Оставив Мунира и Альтафа уничтожать следы нашего убежища, мы вчетвером двинулись на северный склон. Технарь взял спутниковый телефон; Кхалед с Омаром несли автоматы «АК-47».
Путешествие выдалось не из легких. Пришлось идти по крутым горам и промозглым ущельям. Поздно под вечер мы достигли тихой долины и переночевали в пустом деревянном доме.
А потом снова была дорога, причем самая опасная в моей жизни — из индийского Кашмира в Кашмир пакистанский. Мы шли только по ночам, а днем прятались. Впереди шагал Технарь в очках ночного видения, а мы вслепую брели за ним следом, спотыкаясь на склизком снегу, пересекая пастбища и горные склоны, холмы и овраги, ледяные реки и траншеи, стараясь избежать индийских мин, осветительных ракет и пограничных патрулей. Правда, грех жаловаться: мне выдали теплые кожаные сапоги, водонепроницаемую куртку и даже какие-то шерстяные тряпицы, чтобы обернуть замерзающие икры.
Неделю спустя мы очутились на бескрайнем зеленом пастбище среди безлюдной глуши. Перед нами скрипела старая деревянная постройка на три этажа с черной трубой на крыше. Краска уже облетала, да и балки сильно потрескались. Но все-таки это было гораздо лучше крысиной норы.
— А вот и наш новый дом, — произнес Абу Кхалед. — Мы в Пакистане. Можно больше не прятаться. И ни о чем не беспокоиться.
Ну, мне-то было о чем беспокоиться. Президент по-прежнему не реагировал на мое похищение; парни уже теряли терпение и начинали злиться.
— Надо предъявить американцам ультиматум, — заявил Кхалед и попросил Технаря выбрать любой день.
— Как насчет двадцатого марта, на Милад-ан-Наби?[146] — вмешался Омар.
— Поздновато, — покачал головой Кхалед.
Технарь посмотрел на меня:
— Может, вы сами назначите дату, мистер Пейдж?
— Семнадцатое марта! — выпалил я не задумываясь.
— Что в ней такого особенного?
— Это день рождения одного дорогого мне человека.
— Тоже поздно, — не согласился Кхалед. — Предлагаю двенадцатое марта.
— Почему?
— Это мой день рождения.
Пакистанский Кашмир совершенно не отличался от Кашмира индийского — те же кочевые пастухи, те же деревянные домики, та же еда и погода. Я проводил все дни в ожидании вестей от президента и в мечтах о Шабнам.
Но вот подошло десятое марта. Я решил уточнить у Омара насчет ультиматума.
— А что случится, если через два дня мои земляки по-прежнему будут молчать?
— Ничего особенного, — ответил он. — Мы тебя убьем. Парень был деликатен, как лошадиная какашка в вазочке со взбитыми сливками.
Следующие две ночи я провел без сна. Стоило на секунду забыться — и перед глазами возникала костлявая дамочка в капюшоне, с острой косой. И меня начинало трясти, словно уличный отбойный молоток.
Казалось, этого было мало, одиннадцатого числа налетел заунывно воющий северный ветер; я за пять месяцев не видал столько дождя, сколько в этот единственный день. С неба хлестало как из ведра, да еще с громом и молниями. Слушая назойливый грохот по крыше, я думал о маме. О Мицц — Генриетте Лоретте. О Гробовщике. Вспоминал жуткий апрельский снег в Уэйко. И даже папу. Но больше всего я грезил о женщине, которую так ни разу и не увидел.