Двенадцатого марта, проснувшись, я первым делом услышал от Технаря, что президент по-прежнему отмалчивается. После вкусного и сытного завтрака, к которому я не притронулся, меня отвели к Абу Кхаледу.
— Сдается нам, мистер Пейдж, что ваш народ готов принести вас в жертву. Теперь понимаете, почему я считаю американцев бессердечными? У вас еще есть время, чтобы помолиться.
— Позвольте, я его грохну, босс, — вызвался Омар, чуть не писая кипятком.
С тех пор как он поимел девчонку, у него в голове окончательно что-то сдвинулось.
— Нет, хозяин. Это сделаю я, — тихо промолвил Технарь.
Меня повели из дома в открытое поле, склизкое после дождя, словно совий помет.
— Шевелись, американская свинья, рой для себя могилу! — рявкнул Омар и подал мне лопату.
Около получаса я надрывался, копая в земле траншею, которой предстояло сделаться моим последним приютом. Наконец могила была готова. К тому времени солнце уже наполовину поднялось в небо. Где-то чирикали первые птички. Как будто никто здесь не собирался расстаться с жизнью.
Технарь достал из кармана черный платок.
— Тебе завязать глаза?
— Не надо, — ответил я. — Хочется видеть, как вы это сделаете.
— А ты отважный, как Саддам, — пробормотал он.
И, повернувшись, задел мою ногу стволом автомата. Может, внешне я и храбрился, однако в душе дрожал как осиновый лист.
Говорят, что в подобные минуты перед глазами человека проносится вся его жизнь. Так вот, это неправда. Перед моими глазами пролетела всего лишь ворона, к тому же довольно противная.
— Ну давай, Абу Технарь, за дело, — подначивал его Омар, глядя на меня через объектив камеры.
Абу Кхалед произнес по-арабски молитву. Уж и не знаю, за меня или за себя самого.
— Последнее желание будет? — глухо спросил Технарь. Похоже, он успел ко мне привязаться, как члены семьи привязываются к любимой собаке. Но даже любимого пса усыпляют, когда настанет срок.
— Последнее желание будет? — повторил он.
Я пораскинул мозгами. Вряд ли в такой дыре умеют готовить шоколадные пирожные с орехами… И тут я заметил сотовый телефон у него в кармане.
— Можно сделать один звонок?
— Кому?
Первым делом я подумал о маме, но ведь она разволнуется, как на пожаре, а мне не хотелось портить ей ужин.
— Прежде чем умереть, я хочу поговорить с одним человеком. С женщиной, которую люблю.
— И кто она?
— Шабнам Саксена.
— Шабнам Саксена? Актриса? — вскинулся вдруг Омар.
— Ага. Она моя невеста. Мы собирались пожениться.
— Не слушай, Абу Технарь, врет он все! — завопил Омар. — Интересно, где они могли познакомиться?
— У меня в бумажнике лежит ее фотокарточка и номер мобильника, — возразил я.
— Дайте, я сам проверю!
Омар подбежал ко мне. Достал из заднего кармана бумажник и громко присвистнул.
— А этот придурок сказал нам правду. Вот она, фотография Шабнам Саксены.
— Мне, мне покажите, — вмешался Технарь и, посмотрев на снимок, тоже присвистнул. — В жизни не видел такой красавицы!
— Можно мне в последний раз с ней поговорить? — напомнил я.
Омар повернулся к Абу Кхаледу:
— Босс, эта стерва снимается в кино полуодетой. И ведет себя очень не по-исламски. Дозвольте мне возглавить операцию по ее похищению.
Абу Кхалед покачал головой:
— Не желаю связываться с этой женщиной.
— Диктуйте номер, — проговорил Технарь. — У меня «Турайя»[147] и включен режим громкой связи.
— Ну уж нет, я сам с ней потолкую. — Выхватив у Технаря телефон, Омар достал из бумажника листочек. — Вот он, номер этой стервы.
В трубке раздались гудки.
Я ожидал, как обычно, услышать записанный голос, однако на том конце неожиданно ответили.
— Кто это? — спросил женский голос, и мое сердце учащенно забилось.
— Знаешь, с кем ты сейчас говоришь, стерва? С командиром Абу Омаром. В «Лашкар-и-Шахадат» я человек номер пять.
— Прошу прощения?
— Слушай внимательно, стерва. Ты снимаешься в непристойных фильмах и носишь неприличную одежду. Мы тебя скоро выкрадем. А потом замучаем и убьем.
— Это что, неудачная шутка?
— Нет, Шаббо, мы здесь не шутим.
— Шаббо? Вы ошиблись номером.
— Как — ошибся? Разве ты не Шабнам Саксена? А кто?
— Элизабет Брукнер, посольство США.
— Элизабет Брукнер? — повторил Омар.
— Элизабет Брукнер? — переспросил Кхалед. — А кто она?