— И помни, — наставлял его Ашок, — никто не должен узнать, кто ты и откуда явился. Поэтому волосы постоянно прячь под кепкой, а эту челюсть, которая болтается у тебя на шее, убери под футболку. Если спросят, назовись лучше одним из адиваси.[151] Говори, что ты Джиба Корва из Джаркханда. Это индийский штат, в котором полно примитивных туземцев вроде тебя. Понял? Теперь повтори свое новое имя.
— Экети зовут Джиба Коба из Джакана.
— Идиот! — Ашок постучал его по лбу. — Надо говорить: «Я Джиба Корва из Джаркханда». Кепку надень. И повторяй за мной двадцать раз.
Экети нацепил красную кепку «Гэп» и послушно твердил урок, пока не запомнил накрепко.
И вот накануне, покрыв за трое суток расстояние в тысячу двести пятьдесят пять километров, корабль причалил к доку Киддерпор в Калькутте. Пришлось подождать, пока все пассажиры сойдут на берег. Затем, под покровом сумерек, путешественники покинули борт корабля и взяли такси.
Не успели они отъехать от доков, как ночной небосвод расцветили яркие огни фейерверка. Земля задрожала от взрывов петард.
— Это они меня встречают? — восхитился Экети, но Ашок цыкнул на него и постучал водителя по плечу: — Послушайте, Дивали только через двадцать дней. С чего это все веселятся?
Тот рассмеялся:
— Как, вы приехали в Калькутту — и не знаете, что попали на самый большой наш фестиваль? Сегодня Саптами, а завтра Махаштами.
— Вот черт! — вполголоса ругнулся Ашок. — Угораздило нас явиться в разгар Дурга Пуджи.[152]
Город и впрямь охватила праздничная лихорадка. Буквально на каждом углу великолепные пандалы[153] сияли в ночи подобно ярко освещенным дворцам. Экети сидел впереди, и ничто не мешало ему восхищенно глазеть на эти передвижные храмы, созданные из бамбука и ткани, превосходящие друг друга в пестроте и необычайной эффектности. Некоторые были с куполами, некоторые — с минаретами. Один походил на южноиндийскую, а другой на тибетскую пагоду. Третий напоминал своими формами греческий амфитеатр, а четвертый — дворец в Италии. Подойти к любому из пандалов можно было по красным ковровым дорожкам, под ярко освещенными щитами.
Экети за всю свою жизнь не видел такого многолюдья, какое царило на здешних улицах. Город утопал в праздничном гаме. В храмовых палатках грохотали динамики. На каждом углу звучал барабанный бой, древнейший призыв для общего сбора племени. И племена стекались — стекались огромными толпами. Накрахмаленные сари, безупречно выглаженные рубашки и брюки… Город превратился в площадку для гигантского карнавала. Таксисту несколько раз приходилось отправляться в объезд под предупредительные мегафонные окрики полицейских, перекрывших целые улицы.
Через час и десять минут машина остановилась на Суддер-стрит, в этом гетто для пеших туристов, полном скверных гостиниц и паршивых лавочек, торгующих едой, сувенирами и доступом в Интернет. В отеле «Милтон», где остановился Ашок, царила атмосфера сумеречного запустения. Управляющий подозрительно покосился на Экети и пожелал взглянуть на его паспорт. Во избежание дальнейших расспросов чиновнику соцобеспечения пришлось предъявить правительственное удостоверение личности.
Новые постояльцы прошли по тускло освещенным коридорам и наконец попали в свой номер на втором этаже. В комнате было только самое необходимое: две кровати, а между ними — маленький столик. Голая лампочка безжалостно высвечивала сырые пятна на стенах и паутину в каждом углу. В примыкающем туалете громко капала вода.
— Экети здесь не нравится. — Он сморщил нос.
Лицо Ашока перекосилось от злости.
— А ты чего ждал, чумазый? Извини, что не предложил тебе «Оберой». Да в этой дыре и то лучше, чем в любой из ваших лачуг. А теперь заткнись и ложись на полу.
Под угрюмым взглядом туземца чиновник заказал себе в номер ужин и насладился цыпленком карри с хлебом наан. Потом достал зажигалку и сигареты.
Молодой человек посмотрел на открытую пачку.
— Можно, Экети тоже возьмет?
Ашок поднял брови.
— Я думал, ты клялся не прикасаться к табаку, пока не раздобудешь ангетьяй.
— Да. Но это было на острове. Здесь я могу делать все, что мне угодно.
— Нет, мумбо-юмбо, — оскалился чиновник. — Здесь ты будешь делать все, что мне угодно. Спи давай.
Экети улегся на холодном полу, сунув мешок под голову, и пожевал свиного мяса. Вскоре комнату огласили раскаты громкого храпа, а юноша по-прежнему никак не мог уснуть. Деревянный пол содрогался от барабанных ударов: казалось, они все приближались. Экети поднялся и сел у распахнутого окна. Глядя на мерцающий вдали пандал, наблюдая, как собаки и бродячие псы ищут укрытия под уличными навесами, вдыхая воздух огромного города, полного тайн, туземец ощутил сладкий трепет запретного удовольствия.