Парк-стрит находилась в элитном районе, полном самых модных бутиков и магазинов, торгующих дизайнерской одеждой. Антикварный магазин занимал весьма солидное здание бок о бок с фешенебельным рестораном «Континенталь». Ашок Раджпут отворил украшенную орнаментом медную дверь. Внутри полным ходом шли восстановительные работы. Потолок был черен от сажи, а в воздухе резко пахло гарью. Высокий светлокожий мужчина с длинным носом вопросительно посмотрел на вошедшего.
— Что здесь произошло? — поинтересовался Ашок.
— Три дня назад был ужасный пожар. Полмагазина сгорело как есть. Мы потеряли столько товара! Хорошо еще, что никто не пострадал.
— Вы мистер Санджив Каул?
— Да. Чем могу быть полезен?
— Ашок Раджпут, социальная служба Малого Андамана, — официальным тоном представился чиновник, предъявив ламинированное удостоверение. — Я здесь в связи с похищением древнего каменного артефакта, принадлежащего племени онге. Скажите, мистер С.К. Банер-джи продавал вам шивлинг?
— Ну да. Дней десять назад.
— Известно ли вам, уважаемый мистер Каул, что ваши действия нарушают Закон о памятниках древности и сокровищах искусства 1972 года?
— Банер-джи даже не сказал, что эта диковина — с Андаманских островов. — Каул нахмурился. — Послушайте, я не хотел нарушать никаких законов. Думал: обычный камень…
— Позвольте-ка на него взглянуть.
— У меня его уже нет. Продан в понедельник одному моему клиенту в Ченнае.
— Ченнае?
— Да.
Ашок невольно сжал кулаки.
— Сейчас же дайте мне всю информацию о человеке, которому вы его продали.
Через десять минут он вышел на улицу, пряча в карман листок бумаги с очередным адресом. Вернувшись в гостиницу, чиновник застал Экети мирно спящим.
— Поднимайся, ублюдок, и собирай вещички.
— Куда мы на этот раз?
— В Ченнай, — отвечал Ашок. — На встречу с неким господином СП. Раджагопалом.
— На чем поедем?
— На поезде.
По случаю фестиваля на вокзале Ховрах было куда многолюднее обычного. На платформах творился форменный хаос, пассажиры длинными рядами устраивались прямо на холодном полу, голосистые торговцы зычно выкрикивали названия журналов и газированных напитков, повсюду сновали носильщики в красном, удерживая на головах груды коробок и чемоданов. Увидев, как пот ручьями стекает по их лицам, туземец повернулся к своему спутнику:
— Почему эти люди так тяжело работают?
— Да потому, что нас не кормят задаром, как ваше племя, — огрызнулся Ашок. — Ты хоть представляешь, во сколько мне обошлись билеты до Ченная? Чувствую, это будет не поездка — сущий кошмар.
— А Экети нравится!
Однако, услышав грохот приближающегося поезда, андаманец тревожно напрягся. Потом он еще несколько мгновений прятался за спиной Ашока, прежде чем робко войти в мягкий вагон. Женщины дружно вздрогнули и крепче схватились за сумочки. Дети в испуге прижались к своим отцам. Туземец улыбнулся всем ослепительной, жемчужной улыбкой. Пассажиры расслабились.
Экети сел у окна и не трогался с места все двадцать семь часов путешествия. Солнце светило ему в лицо, ветер трепал полосы, а перед глазами, точно в пестром калейдоскопе, тусклые коричневые поля пшеницы сменялись роскошной зеленью молодого риса; молодой человек не переставал изумляться просторам страны, по которой можно ехать часами, легко минуя одну деревню за другой, и все-таки по-прежнему быть вдалеке от цели. Между тем понемногу смеркалось, день уступил место ночи, и беспрестанный перестук колес убаюкал Экети, точно сладкая колыбельная.
В Ченнае все было по-другому. Знойная, влажная — не в пример Калькутте — погода. Смуглые и усатые, как на подбор, мужчины. Женщины носили яркие, точно радуга, сари и цветы в волосах. А еще здесь никто не говорил на хинди.
На выходе из готического краснокирпичного здания вокзала туземец шумно потянул носом. В это время дул северо-восточный муссон, и воздух был напоен удивительным дождевым ароматом.
— Наверное, где-то рядом есть море?
— Есть. А ты откуда знаешь? — спросил Ашок.
— Экети уловил его запах.
Один из вездесущих желто-черных авторикшей взялся доставить пассажиров на Стерлинг-роуд в Нунгамбаккаме, прямо к резиденции Раджагопала. Влившись в бурный поток уличного движения, андаманец широко раскрытыми от восторга глазами разглядывал внушительные здания и нарядные витрины бойкого, многолюдного бульвара. Город пестрел бесчисленными плакатами, призывающими смотреть очередной тамильский блокбастер, однако еще сильнее Экети заворожили гигантские фанерные щиты с изображением политиков и кинозвезд, стоявшие вдоль дороги (некоторые из них достигали высоты трехэтажного дома), из-за чего и сам Ченнай напоминал ему плоскую глянцевую картинку. Огромная женщина в сари с ослепительной улыбкой боролась за голоса избирателей с пожилым господином в темных очках.[156] Над улицей подобно древним колоссам громоздились красотки с горящими страстью глазами и благородные усатые герои с невыразимо правильными прическами.