— Хочешь зайти? Всего двадцать рупий.
— Ну нет! — рассмеялся Экети. — Не хватало еще бросаться деньгами ради того, чтоб увидеть женскую грудь.
Зато тир для лучников, посетители которого старались выиграть плюшевых мишек, пуская стрелы в шары, привязанные к фанерному щиту, пробудил у туземца живой интерес. Понаблюдав за несколькими провальными попытками, Экети отдал хозяину аттракциона одну из пяти оставшихся у него бумажек по десять рупий. Сразу же откуда ни возьмись набежала детвора и принялась подбадривать нового стрелка радостными возгласами. Стоило ему прицелиться, как все сухожилия напряглись, точно струны. Нахлынувшие воспоминания о последней охоте на диких свиней влили в сердце горьковатый восторг. Экети отпустил тетиву и поразил воздушный шар, привязанный посередине щита. Ребятишки закричали, прыгая от радости. Хозяин аттракциона поморщился и расстался с медведем. Туземец отдал игрушку маленькой девочке и взял еще стрелу. К тому времени, когда он покинул тир, дети получили двадцать плюшевых медвежат, а управляющий в слезах готовился закрыть аттракцион.
Окрыленный успехом, Экети бодрым шагом перешел через посыпанную гравием дорожку и вдруг очутился в совершенно ином измерении Maгx-Мела. Здешний воздух гудел духовными песнопениями, переливаясь веселым звоном колокольчиков. Лидеры самых разных религиозных сект наперебой привлекали внимание прохожих с помощью сверхмощных громкоговорителей.
И тут островитянин во второй раз увидел нага. Нагие садху сгрудились во дворе, сидя на грубых чарпаях. Кто-то покуривал чиллум,[175] кто-то занимался гимнастикой. Посередине двора высилась куча пепла, которым эти люди мазали свои тела. Спустя некоторое время садху удалились в большой белый шатер. Тогда Экети робко вошел на их территорию, избавился от одежды, запихал ее в мешок и нырнул в пепел, точно в воду. Подобно буйволу, который купается в грязи, он покатался по серой куче, пачкая и лицо, и тело, и даже волосы, наслаждаясь полузабытым ощущением совершенной наготы.
Он уже собирался уйти, когда из-под сени шатра вышел один из нага. Туземец припал к земле, словно зверь, застигнутый врасплох, однако садху лишь улыбнулся ему остекленевшими глазами, а затем предложил свой чиллум. Экети улыбнулся в ответ и глубоко затянулся. У себя на острове он давно приучился жевать табак, но, как оказалось, был совсем не готов к мощному воздействию марихуаны. Голова поплыла куда-то, а в разуме словно раскрылись маленькие окошечки, через которые хлынули яркие краски, пронзительные звуки… Потеряв равновесие, онге едва успел ухватиться за садху. Тот ухмыльнулся и прокричал: «Алахх Ниранджан!» — «Слава Тому, Кого нельзя увидеть и запятнать!»
В это мгновение Экети породнился с нага, и те приняли его в свой круг. Вот где царило безраздельное равенство. Пепел устранял любые различия, все были серы, а общий психоделический транс тем более не признавал ни классов, ни каст.
Экети упивался свободой от надоевших одежд, разгуливая по палаточному городку, словно вольный дух, наделенный лицензией на роспись по телу. Жизнь вместе с нага давала ему и другие преимущества. Адепты охотно подавали туземцу милостыню, в забегаловках его бесплатно кормили, и даже стражники храма Ханумана позволяли ночевать на крытой веранде. Через неделю он уже со знанием дела произносил: «Аллах ниранджан», благословлял адептов, мастерски потрясал трезубцем и плясал вокруг священного огня вместе с другими нага.
Особенно ему нравилось курить чиллум. Ганджа — то есть марихуана — позволяла забыть о боли. Не вспоминать Ашока, и Долли, и Майка. Не думать о том, куда он пойдет и как будет жить дальше. Достаточно было радоваться летящей минуте.
Так минул целый месяц. И вот настал Магхи Пуринама,[176] последний из главных дней омовений перед Махашиваратри,[177] конец Maгx-Мела. Сидя у реки, онге наблюдал за нескончаемым потоком пилигримов, окунающихся в сангам, когда берег под ним содрогнулся и грянул мощный взрыв, подобный раскату грома. Ударная волна опрокинула Экети наземь. У него на глазах черный дым начал подниматься к небу в виде вихревой тучи. А потом воздух прорезали страшные вопли. Поднявшись на ноги, островитянин увидел неподалеку от себя мальчика с оторванной ногой и обезглавленное туловище. Повсюду лежали жертвы — кричащие, истекающие кровью. Пляж был усеян осколками стекла, обагренной одеждой, кроссовками, браслетами, поясами. Чайный домик, сооруженный из рифленого железа, превратился в груду покореженного, расплавленного металла. Вокруг с обезумевшим видом носились люди — каждый истошно звал родных и близких. В нескольких местах уже занималось пламя.