Уже через несколько часов она была дома. Когда бабу-джи обо всем услышал, у него начался сердечный приступ. Теперь он лежит в больнице, а бедная девушка прячется в доме, с ужасом ожидая ареста за убийство. В последней степени отчаяния мама бросилась искать утешения у меня.
Во время этого сбивчивого рассказа я крепко сжимала ее ладонь.
— Сапна дрожала как лист, — продолжала она. — В ее глаза невозможно смотреть, столько там боли. Вот какой меры достигло в нашем городе беззаконие — девушки уже не могут спокойно ходить по улицам. Чего и ждать, когда министр внутренних дел штата — и тот знаменитый преступник. Знаешь, бети, бабу-джи ни за какие блага этого не скажет, но ты поступила правильно, что уехала отсюда в Бомбей. Жаль только, не взяла с собой младшую сестру. Тогда бы нам не довелось дожить до этого дня.
— Кроме верного и неверного, мама, в жизни еще существует случай — он ни плох, ни хорош, и люди над ним не властны.
— Верно, бети. Чему быть, того не миновать.
— А где Сапна? — спросила я.
— Спряталась в темной кладовке, боится выходить. Бедняжка вот уже двое суток не ела. Поговоришь с ней?
Я вспомнила эту кладовку — самое мрачное место в доме, без окон и свежего воздуха, жуткое и безжизненное, пропахшее пылью и плесневелым деревом. Лучшее место для игры в прятки; правда, ни одна из нас не могла продержаться там и десяти минут. Чтобы моя сестра по собственной воле провела в этой страшной комнате сорок восемь часов?..
Я взбежала по лестнице и постучала в дощатую дверь, с которой тонкими лентами облезала старая краска.
— Это я, Сапна. Открой.
Последовало короткое молчание. Потом сестра появилась на пороге и рухнула в мои объятия. Вид у нее был болезненный, изможденный, под глазами темнели круги. Крепко обвив меня руками, Сапна стала ощупывать цепкими пальцами выступающие позвонки, знакомые с детских лет углубления на моей спине, но вдруг упала и разразилась рыданиями, от которых сотрясалось все тело. Слезы текли и текли ручьями, пока не иссякли. Я долго гладила милую голову, безмолвно сочувствуя горю сестры.
Наконец по моему настоянию бедняжка согласилась поесть. Немного погодя мы отправились навестить бабу-джи, причем Сапна, как и я, прикрылась от посторонних глаз черной паранджой.
В палате интенсивной терапии было тихо и сумрачно. На стуле у койки сидела наша старшая сестра Сарита. Ее лицо сохранило знакомое затравленное выражение женщины, несчастливой в замужестве и родившей троих норовистых детей. Не ожидала, что сегодня мы так тепло обнимемся. Никогда раньше между нами не было близости; может, моя слава перекинула мостик над пропастью.
Бабу-джи лежал на железной кровати под зеленой простыней и дышал через трубочку. С тех пор как я его видела, он заметно осунулся. Старость лишь провела на лице морщины и линии вен на руках; болезнь их по-настоящему подчеркнула. Волосы поредели, на голове появились проплешины. Время от времени бабу-джи громко стонал во сне.
В кино я нередко играла подобные сцены — примерная дочь у смертного одра любимого папы, — но тут была реальная больница, с полузабытым едким запахом антисептика. Кардиомонитор издавал размеренный тонкий писк, звучавший в тишине палаты подобно космическому радиосигналу. Потом я расслышала пневматическое жужжание вентилятора, пригляделась к зеленой кривой ЭКГ — и на душе полегчало.
В палату вошел мужчина в очках и белом халате и принялся изучать какой-то график у постели.
— Доктор, ему уже лучше? — спросила я.
Тот явно не был готов услышать английскую речь из-под черной паранджи.
— Да. Пациент идет на поправку. Но пусть полежит еще три дня, нужно за ним понаблюдать.
— Обеспечьте ему, пожалуйста, самый лучший уход. Деньги для нас не вопрос.
Странно, что я это вдруг сказала. Вопрос, и еще какой. Я по уши в крупных долгах, а на кредитке — ни пенни. Просто когда родной человек оказывается замешан в убийстве, денежные вопросы отходят куда-то на задний план.
Как только доктор ушел, я взяла Сапну за локоть.
— Бабу-джи скоро поправится. А теперь отведи меня туда, где это случилось.
Сестричка отдернула руку, словно ужаленная.
— Ни за что, диди. Я не хочу возвращаться.
— Но это необходимо, — взмолилась я. — Надо уничтожить улики.
— Как же я на него посмотрю, тем более на мертвого?
— Обещаю: мы управимся за десять минут.
В конце концов Сапна поддалась на уговоры и согласилась показать дорогу. Мы взяли авторикшу. Провожая взглядом знакомые с детских и юных лет места, я ощутила наплыв ярчайших воспоминаний о прошлой жизни. Почувствовала во рту запретный привкус подслащенного дробленого льда с лотка разъездного торговца, останавливавшегося в послеобеденное время перед нашей школой, и аппетитных самос[208] из магазина бенгальских сладостей «Натху» на Эм-Джи-роуд. Снова увидела яркие огни «Дилайт синема», куда охотно сбегала с уроков ради нового фильма, и заманчивый блеск витрин, которые обожала поедать глазами.