Пострадавшим при катастрофе правительство обещало какие-то выплаты, однако людям, чей ущерб проявился позднее, возмещение не полагалось. Фатима вступила в организацию под названием «Крестоносцы Бхопала» и стала бороться за компенсацию. Дело, как у нас часто бывает, тянулось вот уже двадцать лет, и конца-края разбирательству по-прежнему было не видно. Каждые три месяца Фатима Би упорно приезжала в столицу, чтобы пройти маршем протеста возле здания Верховного суда, принять участие в нескольких митингах и снова вернуться в Бхопал. Десять лет назад она решила насовсем перебраться в Дели вместе с мужем и дочкой. В Мехраули они поселились в трущобе Санджая-Ганди, кишевшей беженцами из Бангладеш. Анвар Миан, супруг Фатимы, работал на цементном заводе в Махипалпуре. Судя по рассказам, это был угрюмый и нелюдимый мужчина, который пил горькую, выкуривал за день до двадцати биди[93] и был до крайности неразговорчив. В один прекрасный день он, как обычно, ушел на работу, вечером, как обычно, вернулся домой, а ночью скончался. Сердечный приступ.
Для Фатимы это стало серьезным ударом, ведь теперь она должна была заботиться о Чампи в одиночку. Чтобы сводить концы с концами, она даже научилась шить одежду. Как раз в это время они познакомились с моей мамой, заказавшей для меня пару-тройку рубашек. У Фатимы оказался настоящий талант. Ее рубашки сидели как влитые; ничего подобного я с тех пор не носил. К несчастью, Фатима Би тоже сражалась со страшной болезнью. Три года назад ее доконал туберкулез, и Чампи осталась одна-одинешенька. Тогда «Крестоносцы Бхопала» пришли к святилищу. Они искали семью, которая согласилась бы позаботиться о сироте за три (впоследствии стало четыре) тысячи рупий в месяц. Никто и не думал соглашаться на их предложение, покуда не появилась моя мама. Она — сама королева доброты, готовая накормить даже больную змею. Мама только взглянула на Чампи — и сразу же заключила ее в объятия, как родную дочь. Правда, не обошлось без некоторых возражений со стороны храмового руководства. Одному лицемеру-священнику, наживающемуся на ежедневных пожертвованиях прихожан, пришлось не по нраву, что мусульманскую девочку собираются приютить в индуистском святилище. Однако и мама за словом в карман не полезла.
— Что же вы за духовник после этого? — с упреком сказала она. — Разве гуманность относится только к одной религии?
И возражения сами собой умолкли. С тех самых пор Чампи живет вместе с нами, в нашей лачуге за храмом. Думаю, в каком-то смысле я могу называть ее своей сестрой. «Крестоносцы Бхопала» по-прежнему ежемесячно платят маме пособие и раз в году — третьего декабря, в День борьбы Бхопала — приезжают за Чампи. Желая привлечь внимание общества к своим проблемам, они устраивают гигантские митинги и облачаются в какие-нибудь вызывающие костюмы. В прошлом году, например, участники движения переодевались ходячими скелетами. Однако настоящая звезда любого митинга или шествия, разумеется, Чампи. Ей даже грим не нужен, чтобы напомнить людям ужасы бхопальской катастрофы.
Впервые придя в наш дом, Чампи получила от мамы обещание, что непременно будет вылечена. Ее даже показали пластическому хирургу. Тот предложил сделать операцию, но цена оказалась астрономической — триста тысяч рупий. Столкнувшись с жестокой действительностью, мы перестали заводить разговоры о внешнем облике Чампи. Она смирилась с нашей беспомощностью, а мы — с ее несуразным видом.
И вот я пытаюсь раздуть угасшее пламя старой надежды, однако Чампи неколебимо стоит на своем.
— Не буду я лечиться на гангстерские деньги, — заявляет она, выслушав до конца мою сагу о дипломате.
— Почему обязательно гангстерские? — возмущаюсь я.
— Кто же еще мог оставить их в мусорном баке? А вдруг тебя выследят?
— Не выследят. Эти деньги теперь мои. И я, черт возьми, потрачу их в свое удовольствие.
— От шальной добычи добра не жди. Ты подумал о том, к чему это все приведет?
— Жизнь чересчур коротка, чтобы тревожиться из-за будущего.
— Для тебя — вероятно, а вот мама всегда волнуется за твою судьбу.