«Известно, что усиление процесса мышления усиливает электромагнитные поля, возникающие где-то в клетках мозга. Это биотоки. Сам факт, что мы способны это обнаружить, означает, что процесс мышления воздействует на материю. Правда, не непосредственно. Я беру интеграл, усиливается поле мозга, смещается стрелка прибора, улавливающего и измеряющего это поле. Чем не психодвигатель? Поле – мышца мозга.»
«Появляется способность считать чрезвычайно быстро. Как я это делаю – сказать не могу. Считаю, и все. 1919✕237=454803. Считал в уме в течение четырех секунд по секундомеру. Это прекрасно, но это совсем не то. Электромагнитное поле резко усиливается, а другие поля, если они существуют? Мышца развита. Но как ею управлять?»
«Получается. Вольфрамовая спираль. Вес 4,732 грамма. Подвешена в вакууме на нейлоновой нити. Я просто смотрел на нее, и она отклонилась от начального положения на пятнадцать с небольшим градусов. Это уже нечто. Режим генератора…»
Я говорил с Горчинским, – сказал директор, закончив чтение ряда цифр. – Сегодня ночью. Он видел вакуумный колпак с подвешенной спиралькой. Потом прибор исчез, видимо Комлин разобрал его.
«Психодинамическое поле – мышца мозга – работает. Не знаю, как это у меня получается. И ничего нет странного в том, что не знаю. Что нужно сделать, чтобы согнулась рука? Никто не ответит на этот вопрос. Чтобы согнуть руку, я сгибаю руку. Вот и все. А ведь бицепс – очень послушный мускул. Мышцу надо тренировать, Мышцу, мозга нужно научить сокращаться. Вопрос – как?»
«Интересно, ни одной вещи я не могу поднять. Только передвигаю. И не по произволу, Спичку и бумагу – всегда вправо. Металл – к себе. Лучше всего обстоит дело со спичками. Почему?»
«Психодинамическое поле действует через колпак из стекла и не действует через газету. Чтобы действовать на предмет, мне надо видеть его. Гашу свечу. Расстояние в пределах «нейтринника», по-моему, не играет роли.»
«Убежден, что возможности мозга неисчерпаемы. Необходима только тренировка и определенная активация. Придет время, и человек будет считать в уме лучше любой счетной машины, сможет за несколько минут прочитать и усвоить целую библиотеку…»
Это страшно утомляет. Раскалывается голова. Иногда могу работать только под непрерывным облучением и к концу весь покрываюсь потом. Не надорваться бы. Сегодня работаю со спичками».
На этом записи Комлина кончались.
Инспектор сидел зажмурившись и думал о том, что, быть может идее Комлена сужденопринести богатые плоды.Но все это еще будет, а пока Комлин лежит в госпитале. Инспектор открыл глаза, и взгляд его упал на кусок миллиметровки. «…С этим зверьем – обезьянами и собаками – ничего не узнаешь. Надо самому», – прочитал он. Может быть, Комлии прав?
«Нет, Комлин не прав. Не прав дважды. Он не должен был идти на такой риск и, уж во всяком случае, не должен был идти на такой риск в одиночку. Даже там, где не могут помочь ни машины, ни животные (инспектор снова взглянул на кусок миллиметровки), человек не имеет права вступать в игру со смертью. А то, что делал Комлин, было именно такой игрой. И вы, профессор Леман, не будете директором института, потому что не понимаете этого и, кажется, восхищаетесь Комлиным. Нет, товарищи, говорю я вам! Под огонь мы вас не пустим. В наше время мы можем позволить себе отмерять семьдесят семь раз, прежде чем отрезать. В наше время вы, ваши жизни дороже, чем самые грандиозные открытия».
Вслух инспектор сказал:
– Я думаю, что можно писать акт расследования. Причина несчастья понятна.
– Да, причина понятна, – проговорил директор. – Комлин надорвался, пытаясь поднять шесть спичек.
***
Инспектора провожал директор. Они вышли на площадь и неторопливо двинулись к вертолету. Директор был рассеян, задумчив и никак не мог приспособиться к неспешной, ковыляющей походке инспектора. У самой машины их догнал Александр Горчинский, взлохмаченный и мрачный. Инспектор, уже пожав руку директору, взбирался в кабину – это было трудно ему.
– Андрею Андреевичу значительно лучше, – негромко сказал Горчинский.
– Знаю, – сказал инспектор, усаживаясь, наконец, с довольным кряхтеньем.
Подбежал пилот, торопливо вскарабкался на свое место.
– Будете писать рапорт? – осведомился Горчинский.
– Буду писать рапорт, – ответил инспектор…
– Так… – Горчинский, шевеля усиками, посмотрел инспектору в глаза и вдруг спросил высоким тенорком:
– Скажите, пожалуйста, вы не тот Рыбников, который в шестьдесят восьмом году в Кустанае самовольно, не дожидаясь прибытия автоматов, разрядил какие-то штуки?
– Александр Борисович! – резко сказал директор.
– …Тогда еще что-то случилось с вашей ногой…
– Прекратить, Горчинский!
Инспектор промолчал. Он крепко стукнул дверцей кабины и откинулся на мягком сиденье.
Директор и Горчинский стояли на площади и, задрав головы, смотрели, как большой серебристый жук со слабым гудением проплыл над семнадцатиэтажной бело-розовой громадой института и исчез в синем предвечернем небе.
1959г.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Рассказ «Шесть спичек» – это это одно из первых опубликованных произведений Стругацких. Я лично воспринимаю его, как «знаковое». Именно в этом небольшом рассказе Авторы обозначают «ту самую» огромную Тему, которая их больше всего интересовала, и которую они в дальнейшем разрабатывали во всем своем творчестве. ЧЕЛОВЕК.
«…Самое драгоценное в мире — это Человек» провозглашают Они словами инспектора Рыбникова. То же самое пытается объяснить Горбовский молодому тогда ещё, ура-энтузиасту, Атосу-Сидорову в новелле «Десантники» (из книги «Возвращение»). Леонид Андреевич и его следопыты тоже понимают, «… что живые могут сделать много больше, чем сделали мертвые…», какой бы подвиг они не совершили, и что «человек не имеет права вступать в игру со смертью.»
Авторы допускают такую возможность, НО только в исключительных случаях. Когда это связано с жизнью или безопасностью других людей. Но тогда это уже не «игра», а борьба со смертью. Это самопожертвование. Ради Жизни. В новелле «Естествознание в мире духов» упоминается о подобном случае с Вильямом Сарояном. Это персонаж из новеллы «Злоумышленники» (там он «не очень положительный»).
Поэтому мне думается, именно в этом рассказе Авторы сделали свой первый шаг к «тому самому» Миру, в Котором Уютно и Интересно Жить.
