И куда привели меня эти поиски? К ещё большей неизвестности. К новым вопросам.
Последней мыслью перед тем, как я наконец уснул, была не "хвала всем святым, что всё закончилось". Не-е-ет. Последней была "сколько ещё я не знаю? И есть ли шанс, что, раз меня всё ещё не убили, мне позволят копать и дальше?" Пусть даже подтвердится, что мистики во всём произошедшем с шиш и мной попросту манипулируют ради развлечения. Вопросы, неизвестность – вот что пугало меня больше любого маньяка.
А бояться неведомо чего я уже порядком устал.
Что значит "родиться в конце двадцатого века"? Это называть наивностью и высмеивать веру в сверхъестественное. Во всё, что хоть немного за рамками "нормы". Это быть с детства приученным к мысли, что ничего, что не доказано наукой, не существует. Инстинктивно искать сложное логическое объяснение любому, даже самому простому явлению.
"Родиться в конце двадцатого века" значит "не верить в чудеса". А если и верить – никому об этом не говорить. Потому что общество считает, что такая вера должна быть наказуема.
Меня ждали.
Внешняя дверь оказалась открытой. Выбитый мной накануне замок во внутренней отсутствовал. Вместо него зияла неаккуратная дыра, наскоро забитая тонкой фанерой. Из зала в тёмную прихожую лился тусклый желтоватый свет. Наверное, в комнате он создавал уют, но здесь, в коридоре нагонял жуть. Будто эхо из мира, куда лезть не следовало.
Стараясь ступать бесшумно, я заглянул в комнату. Ничего не поменялось. Всё те же синие тона и синтетический нежилой порядок.
"Хозяин дома" сидел в кресле слева, вполоборота к двери. Заложив пальцем книгу, которую читал, он поднял на меня взгляд. Неторопливо, почти нехотя, ясно давая понять, что знал о моём появлении ещё до того, как я показался в дверях – и не слишком-то радовался моему визиту. С пару секунд мы молча рассматривали друг друга: он – со спокойной неискренней доброжелательностью, я – с открытой настороженностью.
– Чем обязан? – поинтересовался он негромким ровным тоном.
Я нервно переступил. На кой ляд вообще припёрся?
Вопрос риторический: жажда сунуть в тайну нос рано или поздно привела бы меня сюда снова.
– Можно?
Темноглазый махнул рукой. Я неуверенно прошёл в комнату и устроился на диване. Не сразу сообразил, что инстинктивно выбрал его дальний край, но исправляться не стал.
– Итак?
Черноглазый смотрел на меня с вежливым интересом.
Итак.
– Что это вчера было?
– А что вчера было?
Я мысленно ругнулся. Нет, а чего я ожидал, что мне дадут развёрнутое интервью?
Черноглазый взял с подлокотника бумажную закладку, закрыл книгу и положил её на спинку дивана. Помогать он мне не собирался, а сам я нужных слов никак не находил. Впервые в жизни.
– Что ты… что ты сделал с тем парнем?
– Ты всё видел.
Он почти не двигался. Не менял позы и тона, говорил слегка отстранённо, будто всё происходящее ни на йоту его не касалось. Куклы у чревовещателей и те выглядят живее.
Я наклонился вперёд, опёрся локтями о колени, сцепив пальцы и ссутулив спину. У психологов, кажется, бытует мнение, что скрещивая руки и ноги, "закрываясь", мы подсознательно чувствуем себя комфортнее, будто обрастаем временной бронёй.
– Я видел… что-то. Но что именно, я не знаю.
– Так ты здесь за разъяснениями.
Я здесь потому, что не в состоянии больше сидеть дома. И забыть тоже не в состоянии. Но не орать же об этом на всю улицу, в конце-то концов.
– Я здесь за правдой, – глухо ответил я.
Черноглазый вздохнул.
– Я уже сказал тебе правду. Я сделал больше – показал тебе её.
– Показал, как умеешь бросаться на случайных людей на улице? Отличная демонстрация.
Черноглазый никак не отреагировал на выпад. От его взгляда у меня буквально физически кололо плечи.
– Зачем это вчерашнее представление? – уже тише поинтересовался я.
– Затем, что альтернатива – убить тебя.
Я подавился собственными вопросами. Так резко, что поцарапал о зубы язык.
В последнее время со мной что ли случись – всё какой-то триллер. Это ведь насколько надо быть отбитым, чтобы…
…я вдруг пожалел, что не осмотрел вчера тело внимательнее.
Черноглазый сделал длинный выдох, глядя куда-то в пространство. Слегка пошевелился в кресле и снова замер. На миг с моей шеи будто гирю сняли. За всё время разговора, не считая момента с закладкой, он впервые не казался киборгом.
– Честно говоря, я до последнего надеялся, что больше тебя не увижу.
Тон его тоже поменялся – зазвучал устало. Я почти устыдился своей навязчивости. Почти.
– Некоторые вещи перевешивают страх.