— Ну и какое ваше мнение?
— Принять, — спокойно сказал Лис.
— Но… — возразил Слотницкий, — стоит ли брать в училище аковца?
— Считаю, что стоит, — ответил Лис. — Парень еще молод — из него можно воспитать хорошего офицера. Раз признался, что был в АК, значит, не собирается больше заниматься нелегальной деятельностью против народной Польши. А впрочем, я уверен, что среди тех, кто заявил нам, что не состоял в подпольной организации, есть немало и таких, которые еще не решили, порвать с конспиративной деятельностью против нас или нет.
Пополудни был объявлен список будущих курсантов первого офицерского артиллерийского училища Войска Польского. Около тридцати ребят, не принятых главным образом из-за недостаточной грамотности, были отправлены обратно в запасной полк.
Во время обеда поручник Лис подсел к Орликовскому, чтобы поделиться впечатлениями о заседании отборочной комиссии.
— Знаете, товарищ капитан, что меня больше всего поразило? Из ста тридцати ребят не было ни одного сражавшегося в Гвардии или Армии Людовой.
— Знаю. Я уже сообщил об этом в Люблин. Кто-то приложил к этому руку. Это, безусловно, осложнит нашу задачу…
— Конечно. Хотел бы посоветоваться с вами еще по одному вопросу. — И Лис рассказал о решении комиссии принять в училище тех аковцев, которые сами признались в своей прежней деятельности. — Мы их приняли… Они производят впечатление более надежных, чем многие из тех, которые утверждают, что не состояли в период оккупации ни в каких подпольных организациях.
— Ну что ж, думаю, что вы поступили правильно, — подумав, заявил Орликовский. — Но помните, что теперь на вас лежит еще большая ответственность. Надо окружить их особым вниманием…
V
Надвигается гроза. Низко нависли тучи. Кажется, что они вот-вот заденут за крышу училища. По плацу гуляет сильный ветер, швыряя быль и песок в глаза стоящих в шеренгах курсантов.
Из главного корпуса выходит офицер. Увидев его, Марковский подает команду «Смирно!» и рапортует. Значит, это их командир! Курсанты критически разглядывают поручника, сравнивают с Чарковским.
Казуба подходит к замершему строю, отдает честь и зычным голосом приветствует:
— Здравствуйте, товарищи курсанты!
— Здравия желаем, товарищ поручник! — нестройно звучит в ответ.
— Отвечать надо дружно, а не как стая ворон, — продолжает Казуба. — С сегодняшнего дня вы — курсанты. Это налагает на вас определенные обязанности. Да вы и сами понимаете, что начинается служба и учеба. Старший фейерверкер Зубиньский!
— Слушаюсь!
— Ведите батарею получать обмундирование!
«Да, этого Казубу красавцем не назовешь, и язык у него не особенно подвешен», — подсмеиваются над ним ребята. Зубиньский подводит их к зданию, называемому «карантином». Они получают обмундирование, переодеваются, складывают свою гражданскую одежду в узлы и отдают на хранение старшине. Отовсюду доносятся взрывы громкого хохота, от которого дребезжат стекла в окнах.
— Черт побери! Старшина выдал мне два левых сапога! — жалуется один из курсантов. Другой беспомощно озирается — гимнастерка с успехом могла бы заменить ему шинель.
— Ты выглядишь так, как будто обокрал родного отца! — издевается над ним его товарищ и с гордостью оглядывает себя — форма ловко сидит на нем. Однако спустя минуту на его довольном лице появляется жалкая улыбка — конфедератка ему явно велика, закрывает даже уши.
Вдруг в коридоре раздается резкий голос. Звучит команда. Все неподвижно застывают.
— Чтобы больше не морочили мне голову с обменом вещей! — гремит Зубиньский. — Это вам не магазин, не салон мод, а армия! Даю вам полчаса — меняйтесь сами, с кем хотите и чем хотите. Вольно!
Шум голосов снова заполнил коридор. Со всех сторон раздавались возгласы:
— Кому велика шинель? У меня совсем маленькая!
— Меняю конфедератку!
— Кто ищет поменьше брюки?!
Понемногу шум стихает. Через полчаса старшина велит выйти из строя тем, кто так и не подобрал себе обмундирование. Таких оказалось всего шестеро. Зубиньский опытным глазом выбрал хозяина крохотной фуражки и двух владельцев невероятно больших сапог. Остальных трех обругал и привел как пример беспомощности. По его команде совершив обмен между собой, они тоже подобрали себе форму нужного размера.
Затем Зубиньский велел отнести сложенную гражданскую одежду на склад и сообщил курсантам батареи печальную весть: все должны немедленно постричься наголо. Эта процедура длилась до поздней ночи и не обошлась без конфликтов. Некоторые пытались спасти свои прически, прибегая ко всевозможным уловкам и даже обману, но это не помогло. Зубиньский ставил таких по стойке «смирно» и собственноручно выстригал машинкой широкую полосу посредине головы, со лба до затылка. А недовольных отправил чистить уборные. Это были первые наложенные им взыскания.