Замолчав, Тунахва осознал, что у него от страха подкосились ноги. Но выйди он на городской совет без ничего, и обернулось бы хуже. Несколько дней его разрывала изнутри тягучая, как горький жженый мед, обида. Надо же, что не пойми Благородный что и каким таким боком-попереком, но случилось в его срок. Ни раньше, ни позже. Тунахва даже и говорить о переменах обыкновенно не любил.
– Мне нечего тебе сказать, ану-Тунахва, – Реик улыбался, без страха глядя голове в глаза. – Все, что мог, я сказал. Придет время, и, может быть, я смогу сказать больше.
– Когда оно придет, время-то, ору-Рец? На такой вопрос ты тоже, предполагаю, ответить прямо сейчас бессилен, да? Или связан по рукам, или попросту не имеешь никакого желания? Могу ли я пригласить тебя в таком случае выступить на городском совете?
– Нет, не можешь. Однажды ты все узнаешь, и тогда сможешь рассказать всякому, кому хочешь. Теперешний же разговор предлагаю считать оконченным. Настаиваю, я бы сказал. Есть возражения?
II
Вход в таверну с занятой им позиции просматривался отлично, исходя из чего Ицму сидел в своем укрытии в полной уверенности в том, что не пропустит нужного гостя. Мотылек спрятался в проеме меж двух домов, усевшись насколько вообще в контексте можно усесться удобнее, – главное, чтобы не затекли ноги, – и наблюдал.
Муторные ожидания однажды должны были быть вознаграждены, и нужная фигура на другом конце улицы наконец показалась. Конечно, это мог быть не именно тот эльф, но существенной разницы для Ицму личность выродка не составляла. Они все вернулись не с пустыми карманами. Девочки рассказали, что один из эльфов оставил галаны. Тогда как обычно тощим, как и всем цехе, впрочем, платили в урвенах. Ицму не мог упустить такой шанс. Кроме того, у эльфа могло быть (и наверняка было!) кое-что куда более ценное, чем проклятые деньги.
Мотылек вынырнул из укрытия, сначала медленно, но все ускоряя шаг пошел в сторону таверны, надеясь встретиться с эльфом у входа, но не успел – тот слишком быстро перебирал дурацкими тонкими ногами. Но ничего. Не уйдет. После того, как в город нагрянули церковники, посетителей у Мо стало в разы меньше, и это может помочь создать нужную атмосферу. Перед входом Ицу весь встряхнулся, как огромная тряпичная кукла. Внутри таверны под не особенно оригинальным, очевидно, названием «Таверна» было жарко, накурено, душно и темно. Народу там и правда оказалось немного.
– Силы и дня, мотылек, – сказал Мо, увидев Ицму. – Давненько ты к нам не заходил. Чего изволишь?
– Силы и дня, кита-Мо, – ответил Ицму, стараясь оглядывать помещение по возможности осторожно, незаметно. – Налей медового, раз такое дело. Как сезон?
Ицму сел за стойку. Высокий хлипкий стул под ним жалобно заскулил.
– Твоими молитвами, добрый Ицму, да окончательной волею Благородного, – отозвался Мо. – Чего с урожаем будет, вопрос, пес его мать, мягко скажем, неясный. Как думаешь, могут закрыть меня, коль скоро им вдруг вздумается, что выпивка против каких-то там божьих устоев?
– Не могу сказать, кита-Мо, они непредсказуемые, как душевнобольные, – Ицму принял деревянную кружку с пенной шапкой. – Спасибо!
Отхлебнул эля, осмотрелся, нашел в дальнем конце зала нужную фигуру за столом.
– Ты много знаешь, мотылек, – сказал Мо. – Знаешь больше всех летописцев и жрецов вместе взятых. Скажи свое мнение. Что ты думаешь?
– Много чего слышал, – согласился Ицму. – Сотни историй, как бы не соврать, но в этой, нашей с тобой, мне стороны сил пока непонятные, и мотивы их тоже, кита-Мо. Если бы я знал, то ни в коем разе не стал бы, клянусь Благородным, ничего от тебя скрывать.
– Понимаю, понимаю, – пробубнил Мо. – Понимаю А что это ты к нам, чего, у вас тоже нет гостей совсем? И тебя треугольные прижали, выходит?
– Меня тоже, кита-Мо, нас всех. Давно.
***
Он искал, – слово воина, искал! – но не нашел в себе сил на то, чтобы отправиться домой сразу по приезду в Гатаи. Это прибавил Лоту свеженьких поводов к и без того огромному, пожирающему его изнутри чувству вины. Руки тряслись, глаза щипало от колючих слез.