– Силы и дня, сын Эо, – раздалось вдруг рядом.
Лот вздрогнул. Человека в чахоточной темноте таверны ему удалось разглядеть не сразу.
– Что?
– У нас это говорят, когда хотят поприветствовать, – объяснил человек. – Не будешь против, если сяду с тобой за стол, предложу разделить кружку-другую эля?
Эколь опешил. Человек, высокий и худой парень с кудрявыми светлыми волосами и скорее жалкой, чем смешной жиденькой бородкой, молча ждал.
– Зачем? – спохватился Лот. – Чего тебе от меня надо?
– Ничего, – ответил человек. – Если ты заметил, добрый эокль, таверна Мо переживает не лучшие времена. Даже поговорить не с кем. Наверное, мне даже больше, чем тебе, нужна сейчас компания, но, если не желаешь говорить, я уйду и не стану беспокоить. Что скажешь, добрый друг?
Лот запутался в собственных чувствах.
– Вижу, тебя одолевает кручина, – нажимал человек. – Кому, как ни незнакомцу, которого больше никогда в жизни не увидишь, можно рассказать обо всем, что беспокоит? Ты из северных кланов, насколько могу судить, правильно?
– Эль твой мне отрава, – наконец сказал Лот. – Не буду кривить душой, пробовал, и хочу снова, потому сюда и пришел, но, как видишь, на моем столе квас, алкоголь может меня убить, но смерть, пожалуй, не главное из всего, что может приключиться. Ты из Гатаи, незнакомец?
– Да.
– И не знал, кому предлагаешь эль?
– Каждый сам выбирает, что ему делать, что есть и что пить. Каждый выбирает, как спасаться от кошмаров, боли, страха, обиды, злости.
– Что ты имеешь в виду?
– Можно я все же присяду, друг?
– Садись, коль уж так, будь, Змей с тобой, моим гостем.
III
Кресло медленно раскачивалось, производя скрип, напоминавший человеческие стоны. Такие звуки издают при смерти люди на поле боя, мучаясь от ран, или мучаясь от голода и жажды в пустынях, или же станут похожим образом, когда получают низменные плотские удовольствия. Хозяину кресла скрип нравился. Непонятно, каким образом, но он вползал в сознание древней колыбельной песней, расслаблял, успокаивал.
Рядом, в огромном камине, как обычно трещал огонь. Камин при этом гудел тем громче, чем больше пламя занималось. Кукун Четвертой провинции Северного города раскачивался в кресле и тихо-тихо, едва слышно, тянул нараспев старую степную боевую песнь. Утонувший в себе, он ждал, когда из дозора вернутся лучшие его люди. Тем утром наблюдатель с часовни доложил, что отряд видно, им осталось меньше половины светового дня, но вот день отгорел, зажглись звезды, поднялась луна, а отряда все не было и не было. Стук открывающейся в главный зал двери раздался, когда Ворон и надеяться перестал.
– Силы и дня, кукун!
– Силы и дня. Давай начнем с той новости, которая меня порадует. Имеется такая?
Четыре война в легкой броне расселись на стулья за столом. Дыхание восстановить удалось одному.
– Мы дошли до умуату, кукун. Твой приказ выполнен.
– Как отреагировали наши лохматые друзья?
– Настороженно. На постах ближе к лесу, кстати, про пакт ни сном, ни духом. Немного рискованно получилось, но обошлось.
– Что сказал бурый?
– Сказал, что подумает над твоими словами.
– Отлично. Есть ли плохие новости?
– Змею известно, соврала ли старуха, обсчиталась, или это пришло подкрепление, но и гвардейцев, и рабочих на храме в Гатаи гораздо больше, чем нам сказали. В пять раз больше, как минимум.
– Ничего, бывает, – протянул слегка взволнованный Ворон. – Всякое ведь бывает. Правда? Главное для нас что? То, что мы будем готовы. Спасибо, друзья мои!
– Силы и дня! – хором прогрохотали разведчики.
– Воссияет его правда, – инертно отозвался кукун, в этот момент почему-то вспомнив свою последнюю поездку к треугольным. – Идите отдыхать, друзья, вам понадобятся силы.
– Могу задать вопрос, кукун? – воин, который докладывал о результатах похода направился было к выходу, но остановился, развернулся, посмотрел на своего повелителя. – Кое-что не дает мне покоя.
– Задавай.
– Если… наши лохматые друзья придут за тем, что ты им обещал, если получат это… Мы же понимаем, что будет, Ворон? Идет новая война?
– Не знаю, – тихо ответил кукун. – Время покажет.
– Но ведь и оно на их стороне.
– Оно не принадлежит никому. И им оно тоже не принадлежит.
Глава 4. Старик и время
Двадцатью пятью годами ранее
I
Пламень души Благородного, в миг Приношения волею Его и жертвой разделившийся на тьмы тем человеческих душ, теплыми, плотными, настойчивыми волнами, – они казались живыми, мыслящими, – входил в покои Ухо, разливался по ним, грел стены. Старейшине безумно нравилось за этим наблюдать. Стоит замедлиться всего на пару мгновений, перестав бездумно рваться вперед, – алкать новой, кровавой, иначе не бывает, отчаянно бессмысленной победы над неизвестно кем и зачем, – и в один миг можно ясно увидеть, насколько мир вокруг преисполнен изначального благодатного света души великого Дэку. Увы, дано такое не всякому. Милосердный старейшина Солнечного города, величайший из пророков, искренне жалел несчастных, которые увидеть благодать были решительно неспособны, считал своим долгом перед людьми и Благородным научить их, и ничего, что даже и хеце. Неужто люди эти, называемые выродками, чужими, непрошенными, они в таком разе и не люди вовсе, не дети творца?